|
Катя, Даша и Телегин вернулись домой в сумерки. Оказалось, - горничная Лиза ушла на Пречистенский бульвар, на митинг, кухарка же заперлась в кухне и воет глухим голосом. Катя насилу допросилась, чтобы она открыла дверь: - Что с вами, Марфуша? - Царя нашего уби-и-и-и-ли, - проговорила она, закрывая рукой толстый, распухший от слез рот. От нее пахло спиртом. - Какие вы глупости говорите, - с досадой сказала Катя, - никто его не убивал. Она поставила чайник на газ и пошла накрывать на стол. Даша лежала в гостиной на диване, в ногах ее сидел Телегин. Даша сказала: - Иван, милый, если я нечаянно засну, ты меня разбуди, когда чай подадут, - очень чаю хочется. Она поворочалась, положила ладони под щеку и проговорила уже сонным голосом: - Очень тебя люблю. В сумерках белел пуховый платок, в который завернулась Даша. Ее дыхания не было слышно. Иван Ильич сидел не двигаясь, - сердце его было полно. В глубине комнаты появился в дверной щели свет, потом дверь раскрылась, вошла Катя, села рядом с Иваном Ильичом на валик дивана, обхватила колено и после молчания спросила вполголоса: - Даша заснула? - Она просила разбудить к чаю. - А на кухне Марфуша ревет, что царя убили. Иван Ильич, что будет?.. Такое чувство, что все плотины прорваны... И сердце болит: тревожусь за Николая Ивановича... Дружок, я попрошу вас, пораньше, завтра, - пошлите ему телеграмму. Скажите, - а когда вы думаете ехать с Дашей в Петроград? Иван Ильич не ответил. Катя повернула к нему голову, внимательно вгляделась в лицо большими, совсем как Дашины, но только женскими, серьезными глазами, улыбнулась, привлекла Ивана Ильича и поцеловала в лоб. С утра, на следующий день, весь город высыпал на улицу. По Тверской, сквозь гущу народа, под несмолкаемые крики "ура" двигались грузовики с солдатами, ощетиненные штыками и саблями. На громыхающих пушках ехали верхом мальчишки. По грязным кучам снега, вдоль тротуаров, стояли, охраняя порядок, молоденькие барышни с поднятыми саблями и напряженными личиками и вооруженные гимназисты, не знающие пощады, - это была вольная милиция. Лавочники; взобравшись на лесенки, сбивали с вывесок императорские орлы. Какие-то болезненные девушки - работницы с табачной фабрики - ходили по городу с портретом Льва Толстого, и он сурово посматривал из-под насупленных бровей на все эти чудеса. Казалось, - не может быть больше ни войны, ни ненависти, казалось, - нужно еще куда-то, на какую-то высоченную колокольню вздернуть-красное знамя, и весь мир поймет, что мы все братья, что нет другой силы на свете, - только радость, свобода, любовь, жизнь... Когда телеграммы принесли потрясающую весть об отречении царя и о передаче державы Михаилу и об его отказе от царского венца, в свою очередь, - никто особенно не был потрясен: казалось, - не таких еще чудес нужно ждать в эти дни. |
