|
В чем же дело? - ты хочешь меня спросить. Изволь. - И он стал загибать толстые пальцы: - Первое, славян более двухсот миллионов, и они плодятся, как кролики. Второе, - славянам удалось создать такое мощное военное государство, как Российская империя. Третье, - мелкие славянские группы, несмотря на ассимиляцию, организуются в самостоятельные единицы и тяготеют к так называемому всеславянскому союзу. Четвертое, - самое главное, - славяне представляют морально совершенно новый и в некотором смысле чрезвычайно опасный для европейской цивилизации тип "богоискателя". И "богоискательство", - ты слушаешь меня, кошка? - есть отрицание и разрушение всей современной цивилизации. Я ищу бога, то есть правды, - в самом себе. Для этого я должен быть абсолютно свободен, и я разрушаю моральные устои, под которыми я погребен, разрушаю государство, которое держит меня на цепи. - Папочка, поезжай на дачу, - сказала Даша уныло. - Нет, ищи правду там. - Дмитрий Степанович потыкал пальцем, словно указывая на подполье, но вдруг замолчал и обернулся к двери. В прихожей трещал звонок. - Даша, поди отвори. - Не могу, я раздета. - Матрена! - закричал Дмитрий Степанович. - Ах, баба проклятая. - И сам пошел отворять парадное и сейчас же вернулся, держа в руке письмо. - От Катюшки, - сказал он. - Подожди, не хватай из рук, я сначала доскажу... Так вот, - "богоискательство" прежде всего начинает с разрушения, и этот период очень опасен и заразителен. Как раз этот момент болезни Россия сейчас и переживает... Попробуй выйти вечером на главную улицу - только и слышно - орут: "Караууул!" По улице шатаются горчишники, озорство такое, что полиция с ног сбилась. Эти ребята - без всяких признаков морали - "богоискатели". Поняла, кошка? Сегодня они озоруют на главной улице, завтра начнут озоровать во всем государстве Российском. А в целом народ переживает первый фазис "богоискательства" - разрушение основ. Дмитрий Степанович засопел, закуривая папиросу. Даша вытащила у него из пальцев Катино письмо и ушла к себе. Он же некоторое время еще что-то доказывал, ходил, хлопая дверями, по большой, наполовину пустой, пыльной квартире с крашеными полами, затем уехал на дачу. "Данюша, милая, - писала Катя, - до сих пор ничего не знаю ни о тебе, ни о Николае. Я живу в Париже. Здесь сезон в разгаре. Носят очень узкие внизу платья, в моде шифон. Париж очень красив. И все решительно, - вот бы тебе посмотреть, - весь Париж танцует танго. За завтраком, между блюд - встают и танцуют, и в пять часов, и за обедом, и так до утра. Я никуда не могу укрыться от этой музыки, она какая-то печальная, мучительная и сладкая. Мне все кажется, что хороню молодость, что-то невозвратное, когда гляжу на этих женщин с глубокими вырезами платьев, с глазами, подведенными синим, и на их кавалеров. В общем, у меня тоска. Все думается, что кто-то должен умереть. Очень боюсь за папу. Он ведь совсем не молод. Здесь полно русских, все наши знакомые: каждый день собираемся где-нибудь, точно и не уезжала из Петербурга. |
