— Он все песни знает, Еркей-агай, — заверили парни, подталкивая Ишмуллу к нарам.

— Начинай!

Ишмулла поднес курай ко рту, и по горнице полетел соловьино-звонкий напев, ясный, чистый, но омраченный тоскою.

Лица слушателей, освещенные бликами пламени в чувале, выражали безмерное сострадание к горю одинокого странника; полнозвучный голос певца то сливался с мелодией курая, то заглушал ее душу рвущей жалобной интонацией:

И стар и млад ловили буквально каждое слово песни, упивались дивной выстраданной музыкой, благословляя с благодарностью талант Еркея. Когда мелодия оборвалась, слушатели восхищенно вздохнули, а за занавеской давилась рыданиями Сахиба. Парни бурно хвалили Еркея и кураиста, аксакалы выражали благосклонность улыбками и односложными восклицаниями, но все были глубоко тронуты гармонией слова и мотива.

Долго в этот вечер Еркей-Буранбай и молодой кураист потрясали сердца людей магической силой мелодии и поэтического слова. Эти песни были поистине не для свадебного развлечения, не для хороводных игр и шуток, а для прославления верности, самопожертвования, любви, которая сильнее смерти.

Расходились за полночь, изнемогая от блаженства музыкального пира, рассыпаясь в благодарностях.

Хозяева и гость улеглись на нарах, усталость их была не обременяющей, а умиротворенной.

Тишина ночи казалась бездонной, всеобъемлющей, но вдруг на крыльце послышались шаги, в дверь осторожно постучали.

— Янтурэ-агай, это я, Ишмулла…

— Что стряслось? — Хозяин, шлепая босыми ногами по половицам, звякнул засовом.

— Старшина юрта прознал, что Еркей-агай в ауле, и послал гонца в кантон.

— Кустым, это верно? — строго спросил Янтурэ в дверях.

— Верно, агай. Да разве я рискнул бы?

— Понимаю. Спасибо, кустым!

Буранбай торопливо оделся, вышел за хозяином на крыльцо.

— Спасибо, Ишмулла, никогда не забуду. Желаю тебе счастья! Музыкант ты одаренный, от Аллаха. — И Буранбай-Еркей обнял паренька.

— Седлай, да побыстрее! — распорядился Янтурэ. — И поезжай в аул Агиш. Дорогу не забыл?

— Я его провожу! — тотчас заверил Ишмулла.

— Так я и не повидался с Салимой, — упавшим голосом прошептал Буранбай. — Видно, не судьба.

— У тебя вся жизнь впереди — встретишься еще, — поспешил успокоить его Янтурэ.

Оседлали коня, кураист Ишмулла убежал домой за своим жеребчиком; хозяин и хозяйка стояли у ворот понурясь, едва не плача — не ждали, что так быстро придется проводить гостя. И у Буранбая было тяжело на душе: скитанья, непрерывные кочевья… Не надо, может, было приезжать сюда — служил бы на дистанции и постепенно забыл бы Салиму.

За огородами, в низине, он и Ишмулла поплотнее нахлобучили шапки на лоб и пустили лошадей рысью по заброшенной лесной дороге; отдохнувшие кони бежали резво, а всадники молчали…

Поздним утром к дому Янтурэ примчались казаки, сотник вломился в горницу, не здороваясь, грубо, властно спросил:

— Где беглец?

— Какой беглец?

— Ты, агай, эти шуточки брось, отвечай честно — где беглый?

— Никаких беглых не принимал, господин сотник, а вчера забрел странник, из благонадежных, ветеран войны с турками, угостил я его чайком и салмою, а как же! — бывалый солдат… Он и ушел.

— Куда?

— Сказал, что в Первый кантон, а оттуда в Стерлитамак на базар.

— Что ж ты не задержал его? Он же из беглых каторжников.

— Я на задержание не уполномочен, господин сотник, а гость в доме по башкирским обычаям — кунак!

…Казаки ускакали, разъярив обычно миролюбивых деревенских собак.