— Да, внук, Карагош.

Сын, уходя, задержался на пороге:

— Ма-а-ать, язык до добра не доведет!

На старушку увещевание сына не подействовало, зачастила еще стремительнее:

— Да-да, был внук у Киньи, Карагош-мулла.

— Арсланов? В деда?

— Нет, Хувандыков.

— А где он живет?

— Ну, этого я не знаю, а если бы знала, то не сказала… К старшине юрта меня таскали — как да что, да о чем говорил?.. А я в ответ: чаю попил и уехал. Мне-то что? Гость. Кунак. Внук Киньи.

— Молодой?

— Да под тридцать.

«Года на три старше меня».

— Очень благочестивый мулла, — с восхищением добавила старушка.

— Не рассказывал о судьбе деда?

— Сказал, что в те годы уехал к казахам. Может, и жив?! А Салават-батыр жив? Никто не знает.

«Да, ни о Салавате, ни о его отце ничего не известно».

Вечером гость долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок; оконце, затянутое бычьим пузырем, бледно светилось… Он вспоминал Салиму, нежную, как цветок в зарослях бурьяна. И отец, и братья баловали ее, единственную девочку в семье, но изнеженной Салима не была и стойко переносила тяготы скудной деревенской жизни. Буранбай и Салима полюбили друг друга так сильно, так верно, так пылко. Юноша в песнях сравнивал лицо любимой с молодой луною, а зубы, ровные, блестящие, — с жемчужинами. Едва Салиме исполнилось пятнадцать лет, Буранбай задумался о калыме: любовь любовью, а обычай нерушим и невесту следует выкупить. Юноша ушел на Южный Урал, нанялся на завод подручным. Работали по двенадцать часов в горячем цехе, у плавильных печей, заработка хватало на еду, а скопить деньги — немыслимо. Буранбай был парнем смелым, необузданным и открыто заговорил: «Давай прибавку!..» Рабочие его дружно поддержали, путая башкирские и русские слова, кричали, наседая на управляющего: «Дома маленький баранчук плачет, жена плачет, прибавку давай, мал-мал прибавку давай!» Управляющий вызвал яицких казаков с дистанции, подпоил, и они взяли бунтовщиков в нагайки. Мастера, старшие рабочие назвали зачинщиком Еркея-Буранбая. Казаки и заводские сторожа избили его, отвели в кутузку. Ночью юноша выломал решетку в окне и убежал. С того дня и скитался, находя отраду лишь в мечтах о Салиме и в песнях.

Забылся Буранбай на рассвете, и всего на чуток — застучали у дверей копыта коня, звякнула задвижка, и джигит с привычной настороженностью вскинулся на нарах, подбежал бесшумно к двери.

— Кто?

— Ишмулла.

Ни крыльца, ни сеней у избушки не было, и парень стоял с поводом коня прямо возле дверей.

— Еркей-агай, Салима…

— Где? — Буранбаю казалось, что он вскрикнул, а на самом деле он прошептал почти беззвучно: — Где?

— В полдень придет к роднику. К тому роднику!.. Да вы, агай, помните тот родник? А то я проведу.

— Мог ли я забыть заветный родник? — простонал Буранбай.

…Он был в седле, когда старушка, провожая таинственного гостя, шепнула:

— Вижу, ты честный, кустым. Так и быть, скажу тебе: Карагош-мулла живет в Девятом кантоне, в ауле Бакый. Заедешь к нему, передай от меня привет и уважение.

— Обязательно, бабушка, передам, — машинально сказал всадник, едва ли понимая, о ком идет речь.

11

Коня он привязал в густом березняке и, крадучись подошел к роднику, доверчиво лепетавшему под обрывом.

В лесу было удивительно, до жути тихо, даже поредевшая листва отяжелела и висела неподвижно.