– Я с тобой согласен… мы оба боимся того, что угрожает нам извне… Ты боишься быка, а я – бандита с оружием. Оба они непредсказуемы. Но они – всего лишь мгновения страха. Мы мучаемся ужасными предчувствиями, переступаем через них, и они уходят.

– Вот‑вот. Вы знаете об этом столько же, сколько и я. Победу над страхом дают профессионализм, готовность рисковать и неизбежность риска.

– Неизбежность?

– Государство обязывает вас бороться с опасными преступниками от имени граждан Севильи. Контракт обязывает меня сражаться с быком. Это долг, от исполнения которого нам никак нельзя уклониться, иначе мы лишимся работы. Так что неизбежность помогает.

– Твой страх позора сильнее твоего страха перед быком.

– Если вспомнить всех солдат, сражавшихся во всех войнах, в которых использовалось самое разрушительное оружие… сколько было среди них трусов? Сколькие сбежали с поля сражения? Очень немногие.

– Возможно, это означает, что наша способность смиряться с судьбой безгранична?

– Зачем пытаться управлять неуправляемым? Я могу завтра отказаться от карьеры матадора, потому что слишком боюсь увечий и смерти, и буду по‑прежнему переходить запруженные машинами улицы, ездить в транспорте и летать на самолетах, где каждого подстерегает бесславный конец.

– Все так, это неизбежность. А как насчет готовности рисковать? – спросил Хавьер. – По‑моему, это похоже на храбрость.

– Так оно и есть. Мы смелые люди. Мы вынуждены быть такими. Это не бесстрашие. Это осознание своей слабости и готовность ее преодолеть.

– Ты часто ведешь подобные разговоры?

– Случается. С матадорами, у которых в голове водятся хоть какие‑то мысли. Среди людей моей профессии нет великих мыслителей. Но нам всем приходится переламывать себя, даже величайшим из нас. Что сказал Пакирри, когда интервьюер спросил его, что труднее всего сделать, когда стоишь перед быком? Он сказал: «Вонзить клинок». Коротко и ясно.

– Когда я в первый раз шел брать вооруженного преступника, мой шеф дал мне такое наставление: «Помни, Фалькон, мужество всегда ретроспективно. Только задним числом понимаешь, что у тебя его хватает».

– Это правда, – сказал Пепе. – Потому мы и можем разговаривать, Хавьер.

– Но сейчас мной владеет совсем другой страх, – заговорил Фалькон, – страх, с которым я никогда прежде не сталкивался. Я изо дня в день живу под его гнетом, и самое худшее то, что поблизости нет ни бандита, ни быка. Моя смелость тут ни при чем, поскольку мне некому противостоять… кроме самого себя.

Пепе нахмурился. Он очень хотел помочь. И Фалькон решил оставить его в покое.

– Ну ладно, не важно, – сказал он. – Жалею, что об этом заговорил. Просто мне было интересно, есть ли у матадоров, постоянно ходящих по лезвию бритвы, какие‑нибудь профессиональные приемы, помогающие переключиться, забыть?..

– Никаких, – отрезал Пепе. – Мы никогда себя не обманываем. В том‑то и штука, что нам необходим  страх. Как он ни неприятен, мы приветствуем его, потому что именно страх помогает нам видеть. Он наш спаситель.

Отрывки из дневников Франсиско Фалькона

7 июля 1956 года, Танжер

Мне следовало бы больше интересоваться происходящими событиями. Я по‑прежнему пью кофе с Р. в «Кафе де Пари», где только и разговоров что о независимом Марокко и о том, что будет с нами, сибаритствующей публикой, здесь, в Танжере. (По‑моему, я тут один сибаритствую, а все остальные укрываются от налогов.