– Попросите Фернандеса побеседовать с последним из работников, уволенных сеньорой Хименес. А Перес пусть заставит девчонку попотеть, пока мы будем туда добираться. Все отчеты должны быть готовы к половине пятого, до того, как мы отправимся на встречу с судебным следователем Кальдероном.

Фалькон позвонил на мобильник Марсиано Руису и велел ему до вечера вернуться в Севилью для дачи показаний. В ответ на протест Руиса Фалькон пригрозил, что арестует Лусену.

– Вы успокоились? – спросил он Рамиреса. Тот кивнул в ответ из‑за машины. – Тогда доставьте сеньора Лусену в полицейское управление и снимите с него письменные показания… но без грубостей.

Фалькон вывел Лусену из дома и посадил на заднее сиденье машины Рамиреса. Все отъехали. Фалькон пригнулся к рулю и под шуршание шин по проспекту Борбольи предавался раздумьям. Сегодня все здорово психовали. Некоторые преступления действовали на людей подобным образом. Слишком бередили нервы. Главным образом, случаи с детьми. Киднэппинг, за которым следовало томительное ожидание и неизбежное обнаружение обезображенного трупа. И здесь было то же самое ощущение… как будто совокупный человеческий опыт пополнился чем‑то ужасным и одновременно исчезло нечто значительное, что уже невозможно восполнить. Для кого‑то дневной свет теперь всегда будет немного тусклее, а воздух никогда не обретет былой свежести.

– И часто вам приходилось наблюдать такое? – задала неожиданный вопрос сеньора Хименес. – Я думаю, да. Наверняка вы видите это постоянно.

– Что? – спросил Фалькон, прекрасно понимая, о чем идет речь, но не желая развивать эту тему.

– Благополучных людей, у которых жизнь рушится на глазах за долю…

– Никогда, – отрезал он чуть ли не в бешенстве.

Фалькона зацепило слово «благополучный», и он вспомнил другие ее слова, прошедшиеся наждаком по его «благополучию»: «По‑моему, это гораздо тяжелее. Быть брошенным женой, потому что ей лучше вообще ни с кем, чем с тобой». Его буквально подмывало отплатить ей той же монетой, заявив: «По‑моему, очень тяжело… быть брошенной любовником, потому что ему лучше с мужчиной, чем с тобой». Но он послал эту фразочку куда подальше, навесив на нее ярлык «Недостойное», и заменил ее мыслью, что Инес, вероятно, сделала его женоненавистником.

– Конечно, старший инспектор… – сказала она.

– Нет, никогда, – повторил он, – потому что я никогда не встречал благополучных людей. С благополучным прошлым и с безоблачным будущим – да. Но прошлое всегда приукрашено воображением, а безоблачное будущее – несбыточная мечта. Люди предстают благополучными только в письменных отчетах, да и там между словами и строками есть промежутки, которые редко бывают пустыми.

– Да, мы осторожны, – подхватила она, – осторожны в отношении того, что показываем другим, и того, что раскрываем самим себе.

– Простите, я чересчур… погорячился, – сказал он. – У нас был тяжелый день, и многое еще впереди. Каждый испытал достаточно потрясений.

– Просто не могу поверить, что я до сих пор такая идиотка, – проговорила она. – Я столкнулась с Басилио в лифте в Эдифисьо‑дель‑Пресиденте. Он ехал вниз, и наверняка с восьмого этажа. Я как‑то об этом не подумала. Но… но зачем же ему понадобилось так… утруждать  себя, чтобы меня соблазнить?

– Забудьте о нем. Он тут ни при чем.

– Если только он не наградил меня чем‑нибудь.

– Сходите, проверьтесь, – ляпнул Фалькон и тут же пожалел о своей бестактности. – А сейчас, донья Консуэло, подумайте о том, у кого могли быть мотивы убить вашего мужа.