|
Ты будешь влачить жизнь в изгнании или в тюрьме. Твоя семья распадется. И… в том‑то и весь ужас, старший инспектор, ты все равно не получишь Артуро обратно. Да, именно так. Я это в конце концов осознал. Они толкнули его на путь зла, а ступив на него, он должен был прибегнуть к дьявольским ухищрениям, чтобы выжить. Он убедил себя и нас, что никакого Артуро никогда не существовало. Он перечеркнул его, а вместе с ним и нас. Он заставил нас воспринять эту потерю так, как хотелось ему, и сокрушил все. Свою жену и своих детей. В конце концов он, вероятно, рассудил так: если уж Артуро потерян, а моя семья в любом случае будет порушена, то что же предпочесть мне!
Хименес выставил ладонь чашечкой, словно взвешивая что‑то, потом высоко поднял ее и сказал: – Воздушную легкость добродетели? Он выставил так же другую ладонь и с грохотом уронил ее на стол: – Или золотое бремя власти, положения и благосостояния? В наступившем молчании двое мужчин размышляли о несоизмеримости того и другого. – Я считал, – произнес Фалькон, нарушая мягкую тишину обставленной книгами комнаты, – что мы оставили далеко позади эпоху трагедий, эпоху, когда могли существовать трагические фигуры. У нас больше нет королей или великих воинов, которые падали бы с подобных высот в подобные бездны. В наше время мы восхищаемся киноактерами, спортсменами или бизнесменами, в которых нет никакого трагического начала, а тут… ваш отец. Он поражает меня как некий диковинный зверь… как современный герой трагедии. – Все бы хорошо, если бы этой трагедией не была моя жизнь, – отозвался Хименес. Фалькон поднялся, собираясь уходить, и тут только заметил на краю стола свой нетронутый кофе, уже остывший. Он жал руку Хименеса дольше, чем делал это обычно, стараясь выказать свою признательность. – Поэтому‑то мне и пришлось перезвонить вам, – добавил Хименес. – Мне нужно было посоветоваться со своим психоаналитиком. – Спросить разрешения? – Узнать, готов ли я, по его мнению. Ему, похоже, даже показалось удачным, что единственным, кроме него, человеком, который услышит мою семейную историю, будет полицейский. – Чтобы в ней разобраться, так? – Нет, просто по долгу службы вы будете соблюдать конфиденциальность, – серьезно сказал адвокат. – Вы бы предпочли, чтобы я ничего не говорил Консуэло? – Даст ли это что‑нибудь, кроме того, что испугает ее до смерти? – У нее трое детей от вашего отца. – Я страшно удивился, когда узнал. – А как вы узнали? – Отец присылал мне коротенькое письмецо каждый раз, когда рождался ребенок. – Она заставила его сделать ей детей. Таково было условие их брака. – Ну, это можно понять. – Она сообщила мне также, что он был помешан на безопасности. Он установил в квартире какую‑то хитрую дверь и считал своей святой обязанностью каждый вечер запирать ее. Хименес опустил глаза на стол. – Она сказала мне кое‑что еще, что должно быть вам интересно… Хименес поднял голову с таким трудом, словно ее еле держала шея. В его глазах был страх. Он не желал слышать ничего, что могло бы потребовать пересмотра недавно воссозданной им картины событий. Фалькон пожал плечами, показывая ему, что готов оставить его в покое. – Расскажите, – выдавил из себя Хименес. – Во‑первых, она уверена, что ее компанейский муж‑ресторатор, обожавший скалиться в объектив, пребывал в глубоком отчаянии. – Выходит, оно его все‑таки настигло, – заметил Хименес без всякого злорадства. – Хотя он, возможно, не сознавал, что это за оно. |
