Фалькон посмотрел на поседевшие волосы Марты, на белую нашлепку на ее брови, и его вдруг захлестнула печаль. Перед ним была реальная жертва истории Хименеса.

– Она хоть немножко нас понимает? – спросил он.

– Трудно сказать, – ответил марокканец. – Если бы мы говорили о кошках,  она, возможно, отреагировала бы.

– А если бы об Артуро?

На лице Ахмеда появилось выражение вежливой настороженности, которое Фалькон подметил в свое время у иммигрантов при полицейском допросе. Вежливость была нужна для того, чтобы не раздражать полицейского, а настороженность – чтобы противостоять назойливым вопросам. Может, это и сходило в марокканской полиции, но разозлило Фалькона.

– Ее отец убит, – тихо сказал он.

Марта натужно кашлянула, потом еще раз, а потом ее вывернуло прямо на колени, так что рвотная масса потекла на пол.

– Это шок от падения, – объяснил Ахмед и удалился.

Фалькон присел на кровать. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Марты. Волоски на ее подбородке были испачканы. Она часто и тяжело дышала и не смотрела на него. Ее рука по‑прежнему сжимала медальон. Вернулся Ахмед, везя на тележке свежую одежду и все необходимое для уборки. Он отгородил Марту ширмой. Фалькон уселся в другом конце комнаты и стал ждать. Под ее кроватью стоял маленький металлический сундучок, запертый на висячий замок.

Ширма была отставлена, и взорам представилась чистая переодетая Марта. Фалькон пошел за Ахмедом, который толкал перед собой тележку.

– Вы никогда не говорили с ней об Артуро?

– Это не в моей компетенции. Я имею диплом, но он действителен лишь в моей стране. А здесь я – санитар. Только доктор разговаривает с ней об Артуро.

– Вы присутствовали при таком разговоре?

– Я не участвую в обходе, но бывает, что нахожусь в комнате.

– Как Марта реагирует на это имя?

Ахмед на автомате занимался уборкой.

– Она приходит в смятение. Подносит пальцы ко рту и издает отчаянные звуки, вроде как о чем‑то умоляет.

– Она произносит что‑нибудь членораздельное?

– Нет, ничего.

– Но вы же проводите с ней больше времени, может быть, вы понимаете ее лучше, чем врач.

– Она говорит: «Это не я. Я не виновата».

– Вам известно, кто такой Артуро?

– Я не видел ее историю болезни, и никто не счел нужным посвятить меня в это.

– Кто ее лечащий врач?

– Доктор Асусена Куэвас. Она в отпуске до следующей недели.

– А как насчет котенка? Не вы ли принесли котенка, после чего она…

– В палату не разрешается приносить кошек.

– У нее на шее висят медальон и ключик. Этот ключик, он случайно не от сундучка под ее кроватью? Вы не знаете, что она в нем держит?

– У этих людей почти ничего нет, старший инспектор. Если я вижу что‑нибудь личное, то стараюсь не трогать. Ведь это единственное, что у них есть, кроме… жизни. Просто поразительно, как долго можно просуществовать с подобной малостью.

Таким вот оказался или прикинулся перед ним Ахмет. Безупречно интеллигентным, рассудительным и заботливым, но каким‑то узколобым человеком. Фалькон не мог вспомнить о нем без раздражения. Глядя в проносящуюся за окном «AVE»  черноту, он попытался представить его себе, как только что представлял Хосе Мануэля Хименеса, чьи измученные черты прочно засели у него в памяти. Ему это не удалось, потому что Ахмед сделал то, к чему стремятся все иммигранты. Он усреднился. Он размылся. Он слился с тусклым серым окружением и растворился в современном испанском обществе.