– Выходит, оно его все‑таки настигло, – заметил Хименес без всякого злорадства. – Хотя он, возможно, не сознавал, что это за оно.

– Второе – это некий пункт его завещания. Он оставил порядочную сумму своему любимому благотворительному обществу «Nuevo Futuro»  на программу «Дети улиц».

Хименес покачал головой, но печально или отрицательно – сказать было трудно. Он вышел из‑за стола, открыл дверь и зашагал по коридору своей прежней походкой – словно везя за собой санки. «Интересно, как он ходил до сеанса психоанализа? – подумал Фалькон. – Может, тогда он сгибался в три погибели, будто тащил тяжесть на спине, а теперь она оказалась позади». Хименес подал Фалькону пальто и помог его надеть. В голове у Фалькона вертелся еще один вопрос. Спросить, что ли, или не стоит?

– Вам когда‑нибудь приходило в голову, – не удержался Фалькон, – что Артуро может быть еще жив? Сейчас ему было бы сорок два года.

– Порой приходило, – ответил он. – Но мне стало лучше после того, как я поставил на этом точку.

10

Пятница, 13 апреля 2001 года, поезд «AVE»

Мадрид–Севилья.

Даже этот поздний поезд «AVE»,  прибывавший в Севилью уже после полуночи, был полон. Пока поезд мчался сквозь кастильскую ночь, Фалькон смахнул с колен крошки bocadillo de chorizo  и посмотрел в окно сквозь прозрачное отражение пассажирки, сидевшей напротив. Мысли медленно кружились у него в мозгу, утомленном, но не находящем себе покоя после вторжений в частную жизнь семьи Хименес.

Он ушел от Хосе Мануэля Хименеса в три часа дня, поинтересовавшись, не будет ли тот возражать против его визита к Марте в «Сан‑Хуан‑де‑Диос» в Сьемпосуэлосе, в сорока километрах к югу от Мадрида. Адвокат предупредил его, что эта встреча вряд ли будет продуктивной, однако согласился позвонить в лечебницу и договориться о посещении. Хименес оказался прав, но всего и он не предвидел. Марта упала.

Фалькон нашел женщину в операционной, где ей накладывали на бровь швы. Ее мертвенная бледность вряд ли являлась следствием травмы. У нее были черные с проседью волосы, собранные в пучок. Темные ореолы вокруг глубоко посаженных глаз заходили на скулы большими фиолетовыми полукружьями. Конечно, это могли быть синяки от ушиба, но они производили впечатление чего‑то постоянного.

Санитар‑марокканец сидел рядом с Мартой, держа ее за руку и что‑то нашептывая на смеси испанского с арабским, в то время как молоденькая женщина‑врач зашивала бровь, которая обильно кровоточила, пачкая больничную простыню. Пока длилась эта процедура, Марта сжимала в руке нечто, висевшее у нее на шее на золотой цепочке. Фалькон предположил, что это крестик, но когда она в какой‑то момент разжала руку, он увидел золотой медальон и маленький ключик.

Марта сидела в кресле‑каталке. Фалькон шел рядом с санитаром, катившим кресло обратно в палату, где помещались еще пять женщин. Четыре молчали, а пятая непрерывно что‑то бормотала, как будто молясь, а на самом деле извергая поток непристойностей. Марокканец поставил на место каталку с Мартой, подошел к ругавшейся женщине, взял ее за руку и погладил по спине. Та затихла.

– Она всегда начинает волноваться при виде крови, – объяснил он.

Марокканца звали Ахмед. Он закончил псих‑фак Касабланкского университета. Его добродушие и открытость куда‑то вдруг подевались, стоило Фалькону показать ему свое полицейское удостоверение.

– Но что вы делаете здесь!  – спросил Ахмед. – Эти люди не выходят отсюда. Они едва способны на простейшие действия. Для них мир за воротами все равно что другая планета.