– Но что же он сказал вам, семье? Как он объяснял происшедшее и свою странную реакцию?

– А он и не объяснял. Он просто обрушил на нас свою вулканическую ярость, требуя, чтобы мы все забыли Артуро… будто никакого Артуро и не существовало.

– А похитители, они что, не выдвигали никаких требований?..

– Вы не поняли, старший инспектор, – сказал Хименес, пробороздив стол сложенными лодочкой ладонями. – Не было  никаких требований. Такова была их цена. Артуро был их ценой.

– Вы правы. Я не понимаю. Я не вижу во всем этом ни грамма смысла.

– Тогда вы – в нашей компании. Моя покойная мать, моя потерявшая рассудок сестра, я, а теперь и вы, – ответил Хименес. – По дороге из Альмерии в Севилью мы растеряли все, связанное с Артуро. У нас не осталось от него ничего. Ни фотографий, ни одежды, ни игрушек, даже кроватки. Отец переписал историю семьи, исключив из нее Артуро. К моменту переезда на площадь Кубы мы походили на живых покойников. Мама целыми днями смотрела в окно, вглядываясь в проходившую под ним улицу, прилипая к стеклу каждый раз, когда на улице появлялся маленький мальчик. Сестра хранила молчание, и ее пришлось забрать из школы, в которую она только что поступила. Я старался как можно реже появляться дома. Я забывал себя… с новыми друзьями, которые понятия не имели, что у меня был младший брат.

– Забывали себя?

– Думаю, со мной происходило именно это. У меня странным образом улетучилось из памяти мое существование до пятнадцати лет. Большинство людей помнят себя с трех‑ четырехлетнего, а иногда даже с младенческого возраста. Мне же представлялись только какие‑то смутные образы, неясные очертания того, каким я был… всего год‑два назад.

Фалькон попытался нашарить в глубинах сознания свое первое воспоминание и не смог найти там ничего более давнего, чем вчерашний завтрак.

– И вы даже не догадываетесь, почему ваш отец принял такое чудовищное решение?

– Я предполагаю, что в основе лежало что‑то криминальное. Серьезное расследование было чревато важными разоблачениями, которые, возможно, погубили бы отца… например, привели бы его в тюрьму. Это наверняка имело отношение к тому неприятному эпизоду в Танжере. Тут не исключен и моральный аспект, какой‑нибудь гнусный поступок, который мог настроить против него жену. Не знаю. В любом случае отец, вероятно, прикинул на своем внутреннем калькуляторе, что через десяток часов после похищения ребенок уже находился в Северной Африке или, как минимум, на корабле, плывущем в Северную Африку. И, взвесив все в своем чудовищном уме, по‑видимому, заключил, что у полиции нет никаких шансов, что у него  нет никаких шансов.

– Ему было предельно ясно, что хотели сказать похитители, – продолжал Хименес. – Это цена того, что ты совершил. Теперь выбор за тобой: ищи сына и погуби себя или согласись заплатить выставленную тебе цену, и продолжай жить. Вам не кажется, что изощренность  этой жуткой дилеммы – в природе чистого зла? Они говорили: выбирай – добро или зло? Если ты хороший человек, ты бросишься за своим сыном, ты сделаешь все, что в твоих силах, и… погубишь себя.