Я возразил: – Подобные сантименты отдают тухлятиной. Гарантирую, что на месте командиров окажутся маньяки. Нет, лучше поищи преданного своему делу психопата, не чувствительного к угрызениям совести, и покажи ему врага. Он проявит больше геройства, чем я.

– Закрой рот, дорогой, и слушай. – Она прижала палец к моим губам. – Мне никогда никого не приходилось посылать на смерть. Я никогда не приносила в жертву часть моих солдат, чтобы спасти остальных. И я надеюсь на Бога, что никогда не придется. Это самая худшая из обязанностей офицера.

Я… видела записи твоей операции. Как вас оттуда забирали… Как будто сама там присутствовала. Я ненавидела тебя, но все же смотрела. Нет, не спрашивай, как нам это удалось; есть еще много вещей, о которых ты пока не знаешь. Но как бы то ни было… – Она перевела дыхание и попробовала снова: – Когда появились квартиранты, какая‑то часть меня надеялась, что ты погибнешь, и тогда, по крайней мере, наступит хоть какой‑нибудь конец. Я смогу больше не беспокоиться за тебя. Но в то же время все остальное во мне молило Бога, чтобы ты выжил и я могла бы свернуть тебе шею – в первую очередь за твою эскападу. Когда те трое солдат погибли, мне было почти все равно. Я так радовалась, что с тобой все в порядке. Убеждала себя, что это небольшая цена. Тогда я и поняла, как сильно хочу, чтобы ты вернулся.

А потом я орала на тебя, пытаясь убедить себя, что ненавижу тебя – за то, что ты бросил меня, за твое упрямство и тупость, за то, что ты отключил связь, и больше всего за эти три жизни, – но не могла. Я ненавидела тебя за то, что ты рисковал собой. Гнев – хороший предлог, но не всегда отражает истинные чувства. Я орала и на себя тоже – за то, что так глупа в своем желании сохранить тебя, что с готовностью соглашаюсь пожертвовать тремя другими жизнями в обмен на твою. А потом стало еще хуже, и в какой‑то момент я подумала, что должна любым способом избавиться от тебя, потому что мы, наверное, не можем быть добры друг к другу. Но даже в тот момент, когда мне хотелось убить тебя, я все равно тебя жалела, потому что знала, как ужасно ты должен себя чувствовать…

– Ты не могла знать, что я чувствовал. Если тебе никогда не приходилось отдавать такие приказы…

– Да, – согласилась Лиз. – Я знаю. В этом ты прав. Но сейчас твоя очередь слушать меня, дорогой. Ты имел право распоряжаться этими жизнями только в том случае, если кто‑то выше тебя по званию вручил тебе это право. Я – этот «кто– то». Я – офицер, который взял на себя ответственность. Каждый раз, когда ты шел на задание, я стояла за твоей спиной. И до сих пор стою. Так что это и мой приказ тоже. Я разделяю с тобой ответственность.

Я не знал, что сказать, и отвел глаза. Она пытается успокоить меня? Конечно. Но говорит ли она правду? Боже! Почему я сомневаюсь во всем, что мне говорят? Я должен верить Лиз, если наши отношения вообще чего‑нибудь стоят…

Кроме того, я хотел ей верить. Я глубоко вздохнул. Боль не проходила.

– Не думаю, что ты можешь простить меня, Лиз, потому что сам не могу простить себя.

– Здесь нечего прошать. Ты выполнял свою работу.

– Я не подхожу для этой работы.

– Вот здесь ты ошибаешься.

– А?

В том, как она это произнесла, что‑то было. Я пристально посмотрел на нее. Лиз кивнула: – Ты должен об этом знать.