Мне не нравился этот разговор. Меня мутило. Но я сумел кивнуть в знак согласия.

– Это правильно. Когда берешь на себя ответственность за чужую жизнь, то берешь и ответственность завершить ее, если это необходимо.

Она смотрела мне в глаза, пока мне не захотелось расплакаться. Слишком много всего происходит в этом путешествии – и от этого не убежать.

– Джим, – добавила она более серьезным тоном, – что будет, если меня покалечит? Если я впаду в кому без всякой надежды на выздоровление? Мозговая смерть. Ты попросишь доктора Майер отключить систему жизнеобеспечения?

– Лиз, пожалуйста…

– Попросишь? – настаивала она. – Или позволишь мне жить растительной жизнью, ходить под себя, и так год за годом?

– Я надеюсь на Бога, что мне никогда не придется…

– Я тоже надеюсь! Но если придется?..

– Если придется – да, я отключу тебя, а потом пойду в каюту и пущу себе пулю в лоб. Я не смогу это вынести…

– Нет, ты не убьешь себя. Что бы ни случилось, Джим, ты справишься, выживешь и с подробностями доложишь дяде Аире, или доктору Дэвидсону, или кому– нибудь еще все, что видел, заметил, обнаружил. Потому что в этом твоя сила. Поэтому ты здесь. Обещай мне это, Джим.

– Я… Я…

– Обещай! Если любишь меня, обещай только это! – Она пристально всматривалась в мое лицо. – Если не пообещаешь, я не выйду за тебя замуж.

Каким‑то образом у меня вырвалось: – Я обещаю, что не покончу с собой. Из– за этого, во всяком случае.

– Если ты не сдержишь обещания, я раскопаю тебя и дам пощечину. Она не шутила.

– Леди, вы почти такая же ненормальная, как и я.

– Хуже, – поправила она. – Я – та, что согласилась выйти за тебя замуж и обременить человечество твоими генами.

Я притянул ее к себе, засмеявшись – но чуть‑чуть. Мне надо было прижаться к кому‑нибудь. А кроме того, от нее хорошо пахло. Я провел ладонями по всей длине ее прекрасных рыжих локонов.

– Хорошо, дорогая, обещаю тебе. Если, убив тебя, я докажу силу своей любви, я это сделаю. Но чего ты добиваешься?

– Я добиваюсь, дорогой, чтобы, возлагая на себя ответственность за жизнь другого человека, ты брал на себя ответственность и за его смерть – если это необходимо.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Как офицер не знаешь. И уж точно – как боевой офицер. Иначе этой беседы не было бы.

Я отпустил ее.

– Ладно. Валяй, говори.

– Ты должен услышать это от кого‑нибудь, кто испытал подобное. Когда солдат приносит присягу, он отдает себя в распоряжение командира и выполняет все, что бы ему ни приказали. Он принимает твою ответственность за его жизнь. Он соглашается с тем, что его работа важнее его личного выживания. Твоя же забота как офицера – быть уверенным, что солдат используется мудро и целесообразно. И если работа требует от него последней жертвы – а ты всегда надеешься на Бога, что это не произойдет, – но если жертва эта приближает ту великую цель, которой мы все посвятили себя, то это тоже часть нашей работы. И правда, Джим, если проследить весь путь до конца, если ты однажды, приняв на себя ответственность за жизнь солдата, не пожертвуешь ею, когда потребуется, – этим самым ты предашь его и себя тоже.

– Я воспитывался не в военной семье, – медленно сказал я. – И думаю иначе, Лиз. Мне ненавистно подобное мышление – его оправдания. Я ненавижу бессердечие и трату жизней, ненавижу себя за то, что думал так же, и мне кажется, что многие тоже ненавидят это.