И вот Изабелла. В ее лице слишком много всего. Она осознает весь ужас преступных деяний эльфа — и вместе с тем помнит о его непримиримой борьбе с силами Тьмы; она тоже слышит в воображении людские стоны, но сердце ее отзывается и на бесконечную печаль заблудшего, застрявшего в тупике бессмертного существа.

И глаза ее — они сейчас странно похожи на глаза Аннагаира, точно можно заразиться этим мерцающим отблеском Плеяд во взоре… Джона кольнуло беспокойство: уж очень впечатлительна эта средневековая девушка, даже историю грядущего мира она принимала излишне близко к сердцу; нужно ли это, если речь идет о мире, решительно окончившем свое существование, бесповоротно канувшем в пучине времен?

На какой-то миг Джону почудилось, что он вдруг понял замысел судьбы, отобравшей для него именно этих спутников. Гарри, Бенджамин, Изабелла — они помогут ему… сделать что? Поверить, не обмануться и понять? И тотчас ожгла другая мысль: а я-то что? Как я сам отношусь к рассказу этого обломка минувшего? И с особенной горечью он осознал свою глубокую причастность циничному веку, который оставляет за собой право равнодушно наблюдать за всем не без любопытства, но со стороны — и не обременять себя лишним выбором.

Пауза затянулась. Однако заметил это только Джон, и он же обратил внимание, что Аннагаир уже не обдумывает следующие слова, а присматривается к молодому Рэдхэнду, как тот — к своим товарищам.

— И что дальше? Как тупик оказался выходом?

— Тупик заставил меня признать безвыходность положения и принудил думать, — ответил эльф. — Я понял, что проиграл уже давно и должен отступить. Но я не сделал бы этого один, без Коринны. Так звали мою возлюбленную — Кора, я же называл ее Коринна. Ни бессмертие, ни чары всемогущего эльфа не истребили последнего света в ее душе, ибо всегда между нами была любовь. Любовь под гнетом темных страстей. Но когда усталость бессилия одолела нас, покровы тьмы спали, и любовь дала нам новый смысл существования.

Новую паузу прервало замечание Бена:

— Гладко же у вас это получилось, не в обиду будь сказано.

— Я не обижусь, — грустно улыбнулся эльф. — Тем более что ты неправ. Не все у нас было гладко. Падение тьмы открыло сердце для совести. Сам я, наверное, избежал бы ее цепких коготков, но Коринна страдала. Ей было больно думать о прошлом. Глядя на нее, терзался и я…

Бенджамин промолчал. По лицу эльфа было видно, что даже воспоминания об этом давались ему нелегко, и Джон поспешил изменить ход рассказа:

— Не сердись, Аннагаир, но ты сказал, что поведаешь нам только о самом необходимом, но я пока не вижу, как твоя история относится к нынешним делам.

— Сейчас увидишь, — пообещал эльф. — Мы уже подошли к самому главному. Итак, закончилась большая эпоха… Вы и сейчас-то знаете о ней очень мало, и прошу вас, не думайте будто она была в точности такой, как вы услышали, ведь я рассказывал не об эпохе, а лишь о себе.

Восстановить прежнюю жизнь было уже невозможно. И эльфы стали уходить из этого мира, быть может слишком поспешно. Пожалуй, я бы сказал, что это был не исход, а бегство. Только так я могу объяснить, что даже мудрейшие из нашего народа не увидели, какие дела им следует сперва завершить.

Наверное и здесь есть моя вина. Слишком долго я терзал их своим владычеством, вот и не могли они думать ни о чем, кроме покоя.

Остатков эльфийского волшебства хватило, чтобы приоткрыть завесу над гранью миров, и они навсегда ушли с земли, оставив ее людям.