Разрушив за орками последние Врата, я запер себя в этом мире, положил предел собственному могуществу. Ума еще хватало не объявлять войну Вседержителю или же его извечному врагу. Что же оставалось? До конца времен плескаться в кровавой купели, позволяя подрасти новым поколениям, чтобы затем истреблять их? Какое-то время я был готов и к такому уделу, тем более что моя возлюбленная не возражала мне. Но годы шли, все яснее обнажая всю бессмысленность такой жизни.

Впрочем, было еще кое-что… Я, невольно ставший врагом всего сущего, я, способный убить все и вся, оказался бессилен лишь перед одним — перед духом сопротивления. Даже эльфы не смели перечить мне, а новые поколения людей упорно поднимали головы и шли на смерть во имя зыбкой надежды. Я мог уничтожить их всех. Да, как ни странно это звучит, как ни трудно вам себе это представить, а я действительно мог…

— Отчего же трудно? — прервал его Джон. Слова вырвались невольно. Звучный голос эльфа завораживал, и воочию представала панорама неимоверно далеких дней, о которых благоразумно умолчали пророки. Рассказ был страшен — но вместе с тем красив. Он был мудр — и потому хотелось слушать его. А язык вот взял и повернулся. Собственно, Джон и сам толком не понял, зачем сказал это (ну не прихвастнуть же хотел, в самом деле!), однако, начав, остановиться было уже нельзя. — В моем времени созданы такие виды оружия, в сравнении с которыми побледнеют и доспехи Рота.

Бездонные глаза Аннагаира вперились в него.

— Неужели ты думаешь, что меня утешат твои слова? — грустно спросил он, и Джон прикусил язык.

— Вечное сопротивление объяснялось только невежеством каждого нового поколения, — продолжал эльф. — Не раз меня посещали мысли о поголовном истреблении человеческого рода, но этот бесповоротный шаг не мог принести мне победу — напротив, я проиграл бы, отказавшись от боя с самим духом людей. Я оказался в тупике — к счастью. Он и стал моим выходом.

Аннагаир помолчал, и Джон воспользовался паузой, чтобы еще раз осмотреть слушателей. Гарри дышал через раз. Что он слышит? Невероятную сказку, столь далекую от жизни, что, даже заблудившись в ней, приходится заставлять себя верить в ее реальность? Пожалуй, да. Хоть он и любит сказки, у него на сердце и без того полно забот. По всему видно, что он жалеет Аннагаира, но лишь так, как умеет — по-человечески, а не как бессмертное существо с непонятными устремлениями.

Бенджамин — другое дело. Он тоже принимает рассказ близко к сердцу, но тоже не целиком. Его больше волнует темная сторона истории. В его глазах отражаются искалеченные судьбы людей, стонущих под колдовской властью непобедимого тирана; поля сражений, изувеченные трупы, тусклый блеск окровавленного клинка — все это он примеряет на себя, прикидывая: а поднялся ли бы он на борьбу? Решился ли бы?

Глубоко задумался Финн. История уже была ему знакома, хотя и неподвластна уму во всем своем космическом масштабе, и старик вновь и вновь штурмовал ее по неизмеримому человеческому любопытству, отыскивая все более глубокие смыслы. Влажно поблескивали глаза Пина — он, оказывается, никуда не ушел, просто робко пристроился по другую сторону очага и слушал, не шевелясь, ничем не выдавая своего присутствия. Навряд ли он достаточно стар. Нет сомнений, что жизнь ему отмерена долгая, и он переживет десяток Финнов, но те времена ему, конечно, неведомы.