Гамиль заказал кофе и спросил:

— Что-нибудь случилось, не дай бог?

У Сакара зазвучали в ушах слова врача, но ему показалось, что приятель даже не дрогнул при слове «операция».

— Все будет в порядке, с помощью Аллаха. Женщины рожают со времен Евы, а потому не бойся.

— Бедняжка ужасно страдает: говорят, операция опасна.

Гамиль съел немного арахиса с полного кофейного подноса, призывая Сакара последовать его примеру:

— Врачи сами распространяют подобные слухи, чтобы оправдать свое вмешательство и удовлетворить свои потребности. А вот их потребности — это, действительно, опасно!

Он засмеялся, вспомнив, видимо, нечто подходящее к случаю, и, прежде чем Сакар успел открыть рот, сказал: — Когда родился мой сын Исмаил, знаешь, что было?

Сакар уже начал выходить из себя, разозлившись на Гамиля, презревшего его, Сакара, страдания и отсрочившего, да еще и на весьма неопределенное время, то утешение, на которое он так надеялся.

— Мать родила его за восемнадцать часов! Схватки начались в шесть утра, а к полуночи она уже благополучно разрешилась. О каких муках ты говоришь? Что ты там себе нафантазировал? К тому же она рожала дома с помощью всего лишь повивальной бабки, а не доктора и не дьявола!

Сакар покачал головой:

— А все же, что ты знаешь о кесаревом сечении?

— Блеф врачей. А что, у нее давление? Белок? Диабет?

— Да нет.

— Ну тогда ничего. Когда родилась моя дочь Азиза, нам тоже сказали, что необходимо кесарево. А почему? Да просто роды длились дольше, чем предполагалось, и акушерка обратилась за помощью к доктору, а тот посоветовал перевести жену в больницу, чтобы срочно прооперировать. И мы еще не отошли и на метр от дома, как она разрешилась.

Сакар следил за ним взглядом, полным гнева и злости. А Гамиль с удивительным аппетитом молотил арахис, всем своим видом показывая, что испытывает при этом необыкновенное удовольствие. И вот он пустился в пространные воспоминания:

— По-настоящему тяжело было, когда рождалась Сусан, моя племянница, дочь сестры.

Сакар упорно смотрел в пол, чтобы скрыть свои муки.

Гамиль, не замечая его состояния, продолжал:

— У нее было слабое сердце. Врачи единодушно решили делать операцию. Мужа просили дать письменное согласие. Ну и разрезали девочке живот.

— Разрезали живот?!

Гамиль рассмеялся:

— Да она теперь здорова, как спортсменка.

В голове Сакара внезапно пронеслась живая картина, ему показалось, что речь идет о совсем других родах. Он быстро подошел к телефону, спросил о состоянии жены, получил ответ, что она спокойно спит, и, скрепя сердце, вернулся на место.

— Тебе надо возвратиться в театр. Я не люблю кино. Но если, конечно, хочешь, работай и там и там. Только не отдавай себя целиком кино.

Сакар вяло пробормотал:

— Я же оставил театр более двадцати лет назад.

— Ну и что из того? Между прочим, и Самир Абд аль-Алим думает так же. И кстати, я его встретил прямо перед твоим приходом в кафе. Он спрашивал о тебе. Мне показалось даже, что он звонил тебе домой, пока ты был в больнице.

— Чего он хотел? Он не сказал?

— Никак нет. У него, ты знаешь, бесконечные идеи. Однако он приличный и порядочный человек…

Сев за руль, Сакар отправился в редакцию журнала «Речь людей», где нашел своего друга, критика Абд аль-Алима, почти погребенным под грудой бумаг, сваленных у него на столе. Они обнялись. Самир тут же заговорил:

— Я тебя везде искал. Где ты был?

Сакар сел и мысленно уже благодарил случай, приведший его сюда, где он сможет наконец поведать о своем горе.