А Ахмед все продолжал хохотать и выкрикивать:

— Спичка у меня в руке, хозяин!

Маноли покорно отвечал:

— Ты не виноват, успокойся.

— Я разорил твое заведение на пять бутылок.

— Пей шестую, но не сжигай себя.

Мысль Ахмеду понравилась, он потянулся к полке и откупорил новую бутылку, предчувствуя, что его блаженству скоро придет конец. Внезапно шум затих, и его слуха достиг спокойный голос:

— Ахмед!

Ох, тут ошибиться невозможно. Он знал этот грубый, низкий голос.

— Господин офицер?

— Да.

— Здравствуйте.

Надо, чтобы ты образумился и позволил нам открыть дверь.

— Зачем?

— Чтобы передать лавку ее хозяину.

— Винная лавка тем, кто пьет!

— Образумься, Ахмед!

— А что будет со мной?

— Выйдешь с миром.

— А потом?

— Ничего.

— Даже и вы врете, как Маноли!

— Ну будешь допрошен в связи с твоим присутствием в лавке. Но ясно, что ты заснул, напившись до потери сознания, и ты не виноват.

— А взломанные ящики?

— Ты это сделал бессознательно в пьяном виде.

— Ох, поверь вам. А потом пощечины, побои, оскорбления, тюрьма?!

— Нет, нет. Обещаю тебе хорошее обращение.

Ахмед опустошил бутылку больше чем наполовину и крикнул:

— Я султан турок и персов, а вы все дерьмо!

— Да простит тебя Аллах!

— Господин офицер, а помните день, когда мой осел помочился возле полицейского участка, а вы вышли?

— Я ничего не сделал.

— Ослу не сделали, а меня ударили по лицу.

— Всего лишь пошутил.

— Пришла моя очередь пошутить!

— Но зачем убивать себя?!

— Себя! Вы, правда, заботитесь обо мне?

— Конечно! И забочусь о безопасности других и их лавок.

— Другие были и все вышли, а до лавок мне дела нет.

— Побойся Аллаха!

— Вы-то его не боитесь.

— Ты же не хочешь причинять страдания другим?

— Вы-то их причиняете.

— Да простит тебя Аллах!

— У меня в руке спички. Отойдите от двери!

Ахмед прикончил остаток вина в бутылке и затянул новую песню: «Как я плакал, влюбившись»

Он пропел первый куплет, и до него опять долетел голос офицера:

— Чудесно, дядя. Может быть, ты уже образумился?

Он насмешливо ответил:

— Прикончил шестую бутылку.

— Убьешь себя!

— Послушайте последнее слово!

— Да?

— Скажите: «Я дерьмо».

— Ты этим не удовлетворишься.

— Еще как удовлетворюсь. Это мое условие, чтобы я позволил вам открывать.

— Я дерьмо! — закричал Маноли.

— Ты дерьмо, без сомнения, но надо, чтобы офицер так сказал.

— Грех тебе, Ахмед.

Он долго хохотал, потом закричал тоном приказа:

— Кричите мне: «Да здравствует!»

Прошла минута молчания, потом раздался хор голосов мальчишек и жителей квартала. «Да здравствует Ахмед Энаба! Да здравствует Ахмед Энаба!»… Крик повторялся снова и снова. Ахмед, соскочив на пол, принялся танцевать, охваченный тщеславием и восторгом. Он кружился на свободном месте, и месте с ним в его глазах кружились столы, стулья, потолок и весь мир… Ахмед не заметил, как дверь распахнулась и внутрь хлынули полицейские.