Уже сидя в полицейской машине, Амр спросил, на каком основании у него производили обыск, но не был удостоен ответом. Только теперь он понял, какую непоправимую ошибку совершил, напечатав письмо на машинке. Ведь получилось, что, скрывая свой почерк и не подписываясь, он боялся быть обнаруженным, а это, по мнению полиции, свидетельствовало о его виновности. Следователь, подозревая коллег Лютфии, узнал их адреса, в том числе и его адрес, и велел произвести обыск, в результате которого и была обнаружена пишущая машинка и, таким образом, стал известен владелец коньяка и конфет.

— И тем не менее я невиновен, и все, о чем говорится в письме, сущая правда, — продолжил он свои мысли вслух.

— Нам с самого начала было известно о вашей связи с убитой, — заявил полицейский.

Образ дядюшки Сулеймана мелькнул в его голове.

— Я сам признался в этом в письме, и все-таки я повторяю: я невиновен.

— У вас богатое воображение, — усмехнулся офицер.

— Вы упустите настоящего преступника.

— Все, кого мы подозревали, оказались ни при чем.

— Так кто же тогда убийца?

— Выходит, что вы, — хладнокровно ответил полицейский.

Из сборника «Сказки нашего квартала» (1975)

Любовные истории нашего квартала

Пер. К. Юнусов

Патрик аль-Хамави, не успев выйти из детского возраста, уже оказался женатым. Его отец, строительный подрядчик, человек малограмотный, почувствовав приближение своего конца, решил еще повеселиться на свадьбе сына и сам выбрал ему невесту, хотя тому было только четырнадцать лет и он ходил в школу.

Патрику очень понравились ночные игры с молодой женой. Своими впечатлениями он делился с товарищами, и его рассказы разжигали в сердцах одноклассников страстные мечты, воспламеняли воображение.

Семейная жизнь не помешала способному ученику успешно окончить школу и институт. Потом его отправили в Англию на два года. По возвращении домой ему было трудно вновь привыкать к своему прошлому и особенно к жене. Они ссорились по любому поводу, ни в чем не находя согласия. Ее невежество, ее глупая болтовня, предрассудки и суеверия были для него невыносимы. С тоской вспоминая время, проведенное на чужбине, он повторял своим друзьям:

«Так жить невозможно!»

После долгих переживаний и сомнений он принял жестокое решение — дать жене развод.

В нашем квартале все языки принялись поносить его и упрекать в безнравственности. Но он с безразличием встретил эту волну осуждения. Более того, опять бросил вызов кварталу, появившись в один прекрасный день с новой женой — иностранкой. Патрик утверждал, что она француженка, но соседи, которые всегда все знают, настаивали, что она родом всего-то из сирийских греков. Молодые везде ходили вместе, и женщина бесстыдно демонстрировала свое непокрытое лицо. И глаза жителей квартала смотрели на них с презрением и осуждением, призывая милосердие Аллаха на покойного старика аль-Хамави. Во всех углах и закоулках только и говорили о нахальных повадках новой жены и ее раскованности в общении с мужчинами. Говорили еще о ее пристрастии к вину, сомневались, можно ли считать ее настоящей мусульманкой. Как она будет воспитывать своих детей? Неужели христианами?

Патрик аль-Хамави терпел все это, прячась за маской пренебрежения и высокомерия. Но его подстерегали и другие трудности, которые вскоре безжалостно обрушились ему на голову в собственном доме. Дело в том, что жене скоро надоел наш квартал и его обитатели с их нравами и привычками и она принялась поносить их днем и ночью, не скупясь на едкие замечания и насмешки. Бедняга Патрик увяз по уши в этой обоюдной вражде, не находя от нее покоя.