Зверь низко опустил голову, обнюхивая Кельдерека. Громадное косматое тело загораживало его от легкого ветерка, и он не ощущал ни малейшего движения воздуха, словно находился с подветренной стороны дома. «Убей меня, коли так надо, — молился он. — Забери мою жизнь… что мне смертная боль, если я постигну все знание, всю истину».

Шардик двинулся прочь. В отчаянии Кельдерек еще раз мысленно воззвал к нему: «Дай мне знак, владыка Шардик… о мой владыка, снизойди и дай хоть какой-нибудь знак, хоть какой-нибудь ключ к природе твоей священной истины!» Глухое рычащее дыхание медведя стихло в отдалении еще прежде, чем земля под Кельдереком перестала дрожать от тяжелой поступи. Потом, пока он все лежал в полутрансе, до слуха его донесся детский плач.

Он с трудом поднялся с земли. В дюжине шагов от него стоял мальчишка лет семи-восьми, вне себя от страха, явно заблудившийся в темноте. Вероятно, он бродил здесь с теми самыми мужиками, пока они не пустились наутек от Шардика, бросив ребенка на произвол судьбы. Кельдерек, дрожавший всем телом и плохо соображавший после экстатического приступа, на неверных ногах подошел к нему, одной рукой обнял за плечи, а другой указал на далекие факельные огни у скотных загонов. Мальчик едва мог говорить от рыданий, но наконец Кельдерек разобрал слова «страшный дьявол».

— Он ушел… ушел, — успокоил Кельдерек. — Беги в деревню, не бойся, тебе ничего не грозит. Давай беги домой во весь дух! Вон туда, живо!

Затем, вновь возложив на себя тяжкое бремя долга, он двинулся по равнине следом за Шардиком.

Медведь продолжал идти на север — слегка уклоняясь к западу, судя по положению звезд. Звезды всю ночь двигались по небосводу, но больше ничто не двигалось и не менялось в пустынной местности. Только дул легкий ровный ветер, тихо похрустывали сухие стебли травы да изредка там и сям блестели крохотные озерца, у которых Кельдерек останавливался, чтобы напиться. Ко времени, когда свет утренней зари стал наползать на небо — медленно и неотвратимо, как болезнь прокрадывается в человеческое тело, — он уже чуть не падал от усталости. Перейдя через спокойный ручей и ступив на плоские гладкие камни на другом берегу, он в своем затуманенном состоянии не сразу понял, что это означает. Остановившись и оглядевшись по сторонам, Кельдерек наконец сообразил, что минуту назад пересек канал, идущий от Кебинского водохранилища к Бекле и теперь стоит на мощеной дороге, ведущей к Гельтским предгорьям.

Хотя час был ранний, он пристально всмотрелся в даль в слабой надежде увидеть какого-нибудь путешественника — ну там торговца, направляющегося на Караванный рынок, к Флейтилевым весам, армейского снабженца из провинции или ортельгийского посыльного, возвращающегося из краев по другую сторону Гельтских гор, — кого угодно, кто смог бы доставить в Беклу сообщение. Но вокруг, сколько хватало глаз, не было ни единой живой души; ни даже какой-нибудь захудалой лачуги или далекого дыма походного костра не видел Кельдерек, как ни напрягал зрение. Насколько он знал, дорога в значительной своей части пролегала по достаточно оживленной местности. Может, где-нибудь здесь неподалеку находится постоялая станция для гуртовщиков и караванщиков — несколько хижин, колодец да обветшалый сарай для скота? Нет, ничего похожего нигде окрест. Вот же не повезло, что он вышел на дорогу в столь ранний час, да еще в такой глухомани. Не повезло — или Шардик умышленно держался в стороне от дороги, пока не почувствовал, что может ее пересечь, не рискуя попасться на глаза путникам? Медведь уже удалился на порядочное расстояние и теперь поднимался вверх по склону за большаком. Скоро он перевалит через гребень холма и скроется из виду. Однако Кельдерек по-прежнему медлил, в отчаянии озираясь кругом. Вскоре стало ясно, что, даже если сейчас кто-нибудь и покажется вдали, он все равно не сможет и поговорить с путником, и снова отыскать след медведя.