– Собаки не выскочат. И никто их на ночь не выпускает. Бред, какой-то. Сам соображаешь, что говоришь? И не о собаках тебе надо думать. Понял? Нашел о чем беспокоиться. Ты смотри, с Голиковым не облажайся, – замечание было в высшей степени справедливым. Физически, капитан Голиков подготовлен хорошо. И в этом Зорькин не раз убеждался на тренировках по рукопашному бою. А если еще успеет достать пистолет… Об этом Зорькин сейчас меньше всего старался думать. И все-таки посчитал своим долгом предупредить Котова. Что и тут же сделал.

Но Котов отреагировал пренебрежительной ухмылочкой. – Не боись. Не облажаюсь. – Он достал из задних карманов джинсов резиновые перчатки, как бы этим показывая свою готовность действовать хоть сейчас.

Зорькин на это одобрительно кивнул.

– Правильно. Никаких отпечатков не должно остаться. Вечером, когда все уйдут, я отопру дверь. И запомни, кабинет Голикова – третья дверь направо по коридору. Уборщица обычно перед уходом выключает свет. Так что смотри, не ошибись.

– Не ошибусь. Лишь бы он один был, – впервые в голосе Котова, Зорькин заметил озабоченность и поспешил заверить:

– Будет. В этом уж ты мне верь.

Около часа дня Зорькин как бы между делом заглянул к Голикову в кабинет. Специально подгадал так, чтобы Кручинина не было.

– Слушай, Володь. Поговорить бы надо, – сказал Голикову.

– Ну выкладывай, – как бы с неохотой, предложил Голиков. Вообще-то он собирался уходить и уже держал в руке ключи от кабинета.

– Да я вижу ты уже уходишь. Не буду тебя задерживать. А знаешь что, давай вечером? Может, задержишься на часок?

– Ну, могу. А чего там у тебя?

Зорькин подхалимски хихикнул.

– Дельце есть одно. Вот хочу с тобой посоветоваться.

– Ладно. Решим твое дельце. А сейчас извини. Я действительно тороплюсь. Жена ждет, – сказал Голиков, подталкивая Зорькина к двери.

– Володь, так я надеюсь? – настаивал Зорькин уже в коридоре, пока Голиков запирал ключом дверь.

– Ну, я же тебе пообещал… Зайдешь потом.

Голиков ушел, а Зорькин весь остаток дня провел в беспокойстве. Несколько раз поднимался к себе, хотя дверь и не открывал. Проходя мимо двери своего кабинета, останавливался, прислушиваясь, тихо ли там. Опасался, чтобы Котов не обнаружил себя.

Тишина за дверью придавала уверенность в том, что все должно получиться так, как они задумали. Потом во второй половине дня он видел Голикова. Они с Кручининым прошли мимо дежурки, где за пультом сидел Зорькин. Он не знал, о чем они разговаривали. Вернее говорил Стас Кручинин, а Голиков слушал и снисходительно кивал. Но он знал, что одному из них через несколько часов предстоит умереть. И вряд ли потом кто-то, когда-нибудь узнает истинную причину смерти старшего оперуполномоченного РУБОПА капитана Голикова. Все будет выглядеть как самоубийство. Причем, сам Зорькин все время будет находиться в дежурке, на глазах оперативного дежурного и его помощника. И его никто ни в чем не заподозрит.

Вечером капитан Зорькин сидел рядом с пультом дежурного и уставшим, полудремлющим взглядом смотрел в пространство. А заканчивалось оно в той части коридора, которую отсюда было хорошо видно, а, следовательно, видно всех выходящих из здания.

Первым, ровно в восемнадцать часов прошел начальник управления. За ним потянулись его замы. Потом начальники отделов и почти следом же их подчиненные. Почти всех Зорькин знал в лицо и старался не пропустить, отмечая про себя, кто вышел, а кто еще задержался.

Из оперативного отдела ушли все, кроме Голикова и Стаса Кручинина. Но за последнего Зорькин не волновался. Голиков не из болтливых и что касается его одного, вряд ли станет известным Кручинину. Это профессиональная привычка, держать язык за зубами.