Я подошел ближе, поднес руку над решеткой. Жар шел сильный — ощутимый, но не обжигающий на расстоянии. Решетка постепенно нагрелась до рабочей температуры.

— Отлично, — сказал я. — Готова.

Я поставил на решетку чугунную сковороду. Пока сковорода грелась, я взял кусок теста, оторвал кусок размером с кулак. Бросил на присыпанную мукой доску, которую Стёпка вынес из дома. Раскатал скалкой очень тонко. Круглая лепешка получилась неровная по краям, но это не важно.

— Смотрите, — сказал я, показывая лепешку детям, столпившимся вокруг. — Тонко раскатываем. Чем тоньше — тем быстрее жарится, тем хрустящее будет.

Я плеснул на сковороду ложку жира из ступки с соусом. Жир растекся, задымился. Бросил лепешку. Лепешка задымилась, начала пузыриться. Края быстро темнели, покрывались золотисто-коричневыми пятнами. Запах пошел — ржаной, с нотками жареного жира.

Десять секунд. Я подцепил лепешку, перевернул. Вторая сторона. Еще десять секунд — и готово. Снял лепешку на доску. Она получилась тонкая, хрустящая по краям, мягкая в центре. Дымилась, пахла так, что слюна наполняла рот.

— Первая готова, — сказал я. — Теперь овощи.

Я взял репу с доски, где лежали подготовленные овощи. Положил на разделочную доску, взял нож и начал очень тонко нарезать. Нож скользил сквозь белую мякоть легко, ровно. Ломтики падали на доску — почти прозрачные, одинаковой толщины, ровные.

Я резал быстро, не останавливаясь. Вся репа превратилась в стопку тонких ломтиков меньше чем за минуту.

Матвей смотрел, не мигая:

— Как ты так ровно режешь?

— Острый нож и практика, — коротко ответил я. — Овощи должны быть тонкими. Толстые не прожарятся — останутся сырыми. Тонкие станут мягкими, карамелизуются, дадут сладость.

Я плеснул еще жира на сковороду. Она зашипела. Бросил горсть ломтиков репы. Шипение стало громче. Жир кипел вокруг ломтиков, они быстро темнели по краям — золотистые пятна проступали, сахар карамелизовался. Запах пошел сладковатый.

Я взял сковороду за ручку. Резко дернул на себя и вверх. Ломтики репы взметнулись в воздух, перевернулись, упали обратно на раскаленную поверхность — теперь другой стороной вниз. Жир брызнул, несколько капель попали на открытое пламя в топке.

Вспышка. Язык огня взметнулся из топки на мгновение — яркий, желто-оранжевый. Потом исчез.

За моей спиной кто-то ахнул. Я не обернулся. Снова дернул сковороду — ломтики подпрыгнули, перевернулись. Еще капли жира на огонь — еще короткая вспышка пламени. Я работал быстро. Подбрасывал, ловил, переворачивал. Сковорода двигалась в руке легко, послушно, как продолжение моей ладони. Ломтики танцевали в воздухе, переворачивались, падали точно обратно.

Еще одна вспышка огня. Еще одна.

— Мать честная… — выдохнул Тимка за спиной.

Я усмехнулся, не останавливаясь. Когда ломтики стали мягкими, золотистыми с обеих сторон, я резко наклонил сковороду. Они соскользнули на доску рядом с лепешкой — ровной стопкой, ни один не упал мимо.

Я поставил сковороду обратно на решетку и обернулся. Дети стояли как вкопанные. Матвей с открытым ртом. Петька с широко распахнутыми глазами. Стёпка замер, забыв закрыть рот. Даже Антон, вечно настороженный, смотрел с нескрываемым восхищением.

Федька дернул Матвея за рукав:

— Он… он с огнем представление показывал!

— Верно, — поправил я спокойно. — Просто готовил, но готовка бывает разной

Варя стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Смотрела на меня. Её губы тронула едва заметная усмешка:

— Ты специально устроил представление?

Я пожал плечами:

— Завтра на ярмарке люди должны не просто есть.