— А мне понравилась. Жжёт, но приятно. Как будто внутри огонь разожгли.

— Дайте кусочек попробовать.

И Зотова взяла чужой кусок чужими руками и откусила. И никто не упал в обморок от такого нарушения этикета.

Ярослав перебрался за стол к Елизарову, и теперь они о чём-то жарко спорили, тыча друг в друга пальцами. До меня долетали обрывки — «поставки», «цена». Дела делаются, деньги крутятся. Хорошо.

Щука разговорился с Ломовым. Капитан стражи и хозяин порта за одним столом, обсуждают что-то вполголоса, и никто из них не хватается за нож. Чудеса. Жена Ломова слушала их с выражением лёгкого ужаса на лице.

Мокрицын забыл про диету и тянулся за третьим куском. Жена пыталась его остановить, но без особого энтузиазма — сама жевала второй и явно не собиралась отступать.

— Один раз можно, — бормотал Мокрицын. — Праздник же. Завтра снова на кашу сяду, обещаю.

— Ты это вчера говорил.

— Вчера была каша. Сегодня — пицца. Разные вещи.

Глеб Дмитриевич всё-таки расправился с «Дьяволой» и теперь сидел красный, потный, но довольный. Шувалов подливал ему вино и хлопал по плечу.

— Вот это мужчина! — гремел он на весь зал. — Съел огненную и не помер! За Глеба Дмитриевича!

— За Глеба Дмитриевича! — подхватил Елизаров с другого конца зала.

Бокалы взлетели вверх. Люди, которые час назад чопорно сидели по своим столам и косились друг на друга, теперь пили за здоровье человека, которого половина из них видела впервые.

Девушка, пришедшая с ними, смотрела на всё это с выражением человека, который попал в другой мир. Она уже не разглядывала меня, как в начале вечера, а смотрела на зал, на людей, на то, как рушатся стены между ними.

Ювелир с женой перебрались поближе к Мокрицыну и теперь обсуждали какие-то общие знакомства. Купец Семёнов травил байки другим, и те ржали как лошади. Лекарь Фёдоров щупал пульс собственной жене и качал головой — видимо, пульс был слишком частым от восторга.

Границы стёрлись. Столы перемешались. Зал превратился в одну большую компанию, которую объединил вкус.

Я поймал взгляд Ярослава через зал. Он поднял бокал в мою сторону и подмигнул. Я кивнул в ответ.

Сработало.

Еда объединяет лучше, чем указы. Лучше, чем речи и проповеди. Посади людей за один стол, дай им что-то вкусное, заставь есть руками — и они забудут, кто боярин, кто купец, а кто портовая крыса.

Хотя бы на один вечер.

Я прислонился к стене и позволил себе улыбнуться.

Хороший вечер.

Веселье было в разгаре, когда поднялся Глеб Дмитриевич.

Он вытер руки салфеткой, отложил её в сторону и обвёл зал взглядом. Разговоры начали стихать. Один стол, другой, третий. Через полминуту в зале повисла тишина.

— Прошу прощения, что прерываю веселье, — голос у него был хорошо поставленный. — Но прежде чем продолжить, хотел бы представиться хозяину и гостям. Мы с племянницей люди приезжие, в городе недавно, и не все нас знают.

Он слегка поклонился залу.

— Глеб Дмитриевич Вяземский. Бывший воевода Северной засечной черты. Ныне в отставке.

По залу прошёл шёпоток. Северная засечная черта — это не шутки. Там всю жизнь с кочевниками резались, там слабаки не выживали.

Глеб Дмитриевич повернулся к племяннице и протянул руку. Она поднялась, и я впервые разглядел её как следует. Молодая, лет девятнадцать-двадцать. Тёмные волосы, резкие скулы, прямой взгляд. Держится уверенно, спину не гнёт. Не похожа на тех жеманных куколок, которых обычно возят по приёмам.

— Моя племянница, Екатерина Вяземская, — представил Глеб Дмитриевич.