Белозёров молчал.

Он знал Демида много лет. Его отца, который держал три скотобойни и деда, который мял кожи в вонючей мастерской на окраине Посада. Три поколения Кожемяк карабкались наверх, копили деньги и влияние, подминали под себя артели и обозы. И вот теперь Демид сидел на этой горе и смотрел на город голодными глазами.

Но Демид захотел большего. Ему уже мало его скотобоен и обозов. Он хочет войти в город.

Он почуял слабину, — понял Белозёров. — Не повара он хочет. Он хочет плацдарм.

Если Кожемяка закрепится в Слободке — это конец равновесию. Сегодня трактир, завтра лавки, послезавтра склады. Посадские начнут просачиваться в город как вода сквозь трещину в плотине и остановить их будет уже невозможно.

— Демид видит возможность, — сказал Белозёров вслух. — Не повара. Возможность.

Осип молчал. Он был достаточно умён, чтобы не встревать, когда хозяин думает вслух.

— И все из-за этого Александра, — продолжал Белозёров. — Все из-за того, что мы не можем его придушить. Демид увидел это и решил, что мы ослабли.

Белозёров взял со стола тонкую, изящную фарфоровую чашку с золотым ободком, взглянул на своё отражение в остывшем чае и увидел старика, который проигрывает войну.

— Еремей Захарович… — начал Осип.

Белозёров швырнул чашку в стену.

Звон. Осколки разлетелись по комнате. Тёмная струйка потекла по дубовым панелям.

Осип отшатнулся. За двадцать лет службы он ни разу не видел хозяина таким.

— Вон, — прошипел Белозёров.

— Что делать с…

— Вон! — рявкнул он.

Осип выскользнул за дверь.

Тишина вернулась в кабинет.

Белозёров стоял посреди комнаты, глядя на осколки фарфора у стены. Чай впитывался в ковёр, оставляя тёмное пятно. Непорядок. Он ненавидел беспорядок.

Но убирать не стал. Вместо этого подошёл к окну и отдёрнул штору.

Вечерний город лежал внизу — крыши, дымы, редкие огоньки в окнах. Где-то там, за стенами, темнел Посад. Где-то там Демид Кожемяка потирал свои огромные ладони и предвкушал победу.

А где-то в Слободке повар праздновал свой маленький триумф. Пережил пожар. Выстоял. Наверняка думает, что худшее позади.

Белозёров прислонился лбом к холодному стеклу.

Ярость ушла так же быстро, как пришла. Осталась пустота — и ледяная ясность, которая всегда приходила после. Он умел это: вспыхнуть, выгореть и снова стать собой. Расчётливым и опасным.

Думай, — приказал он себе. — Эмоции — для дураков. Думай.

Итак. Расклад.

Экономически душить — поздно. Вексель аннулирован, пени списаны. Мокрицын оказался слабым звеном, сломался под первым же нажимом. Теперь повар чист перед законом, а если Демид даст денег — станет ещё и богат.

Запугивать — бесполезно. Пожар должен был сломать мальчишку, показать, что с Гильдией шутки плохи. Вместо этого он только разозлил осиное гнездо. Угрюмый выставил патрули, Слободка ощетинилась. Тихо теперь не подобраться.

Судиться — не с кем. Мокрицын больше не союзник. После того, как он отменил пени, возвращаться к нему бессмысленно. Да и опасно — посадник следит. Любое движение против повара сейчас привлечёт внимание.

Белозёров смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Он выглядел старым и уставшим.

Ты загнал себя в угол, Еремей. Сам. Своими руками.

Мальчишка оказался крепче, чем выглядел или удачливее — что в конечном счёте одно и то же. Каждый удар, который наносила Гильдия, делал его только сильнее. Долги — нашёл способ списать. Пожар — выстоял, да ещё и симпатии города получил. Теперь он жертва, страдалец, маленький человек, которого обижает большой и злой.