— Грейся в своем сиянии.

— Я привыкла к солнцу, Хамид. Купалась в нем, как крокодил. Можно снова понежиться, хоть минуточку?

— Ты слишком много просишь, — бросил он, не догадываясь, что именно такова ее цель: множество безответных просьб, какими бы они ни были экстравагантными, зажигают искру ответственности в самом твердом мужском сердце.

— Значит, ты не позволишь мне выйти? Даже на секунду?

— Нет.

— Ну, тогда буду спать, — высокомерно, без всяких вопросов заявила она и направилась стелить постель. — В этом ты мне отказать не можешь.

Он смотрел, как она спала, маняще приоткрыв губы, из которых вырывалось сладкое зефирное дыхание, наклонялся над ней, словно желая запечатлеть поцелуй. Очень часто подглядывал издали, из-за деревьев, с карнизов и горных уступов вокруг Царского города. Следил, как она праздно сидела на балконах, террасах, плавно шагала по вымощенным аллеям, сыпала корм декоративным рыбкам в дворцовом бассейне, ехала на слоне меж деревьями, которые, кажется, расцвели исключительно в ее честь. Можно сказать, благодаря ее легендарности само солнце светило над Астрифаном.

Она впервые попалась ему на глаза, когда он подходил к Царскому городу, переодетый зороастрийским жрецом. Правоверные неожиданно забормотали, зашептались, разлетелись в стороны стайкой чаек, и он, обернувшись, увидел трех сыновей Шехерезады, стремительно мчавшихся на лихих скакунах. А за ними сама царица в сверкавших шелках. Разве можно забыть? Она сидела верхом без седла на спине высоченного каштанового мерина, обхватив ногами могучее туловище, колыша животом и бедрами, убийственно сверкая взглядом, точно обнаженным мечом. Опустила на него глаза, оскалила белоснежные зубы, вызывающе или в качестве персонального приглашения. Он дико, вулканически возбудился, стараясь представить, как чувствовал бы себя рядом с ней, обретя над ней власть, какую получит силу, когда уничтожит ее.

С тех пор пробежало пять лет, он на кончик ногтя от цели, а она, давно не имея косметики — душистых притираний, толченой сурьмы, ярко-красного бетеля, ароматных одежд, — не утратила ни капли блеска. От мерцавшего красноватого оттенка каштаново-коричневой кожи дух захватывал. Необыкновенная внешность приводила в восторг: длинные пряди волос равномерно облегают голову, изящно изогнутые ресницы, тонкая конструкция скелета, идеально сплетенные сухожилия… Поблизости ощущалась угрожающая теплота. Он видел в ней Аллаха. И вспоминал впервые убитого человека — дрогнувшая рука так неловко нанесла удар, что жертва с воплем проснулась, захлебываясь кровью. Дело вышло грязное, страшное. Добыча была несущественной, и его, оставшегося наедине со своими переживаниями, постоянно рвало.

Хамид был членом фитьяна, полувоенной организации богатых молодых людей в Хорасане, считавших труд унизительным и готовых на все — вандализм, убийство, проституцию, — лишь бы прогнать демонов обывательства. Один из его наставников, влиятельный в преступном мире Худай Намах, сказал лучше всех: «В своей жизни я много страдал, однако хуже скуки ничего не видал». Но нескончаемая погоня за новыми впечатлениями неизбежно приносила все более жалкие результаты, и когда Фадль аль-Бармаки прибыл для обучения аббасии — хорасанской армии, которую Гарун впоследствии заподозрил в мятежных настроениях, — притягательность военных приключений и трофейных добыч на границах оказалась непреодолимой. Многие члены фитьяна в свободное время оттачивали боевые искусства, втайне мечтая использовать их в настоящих боях, и Хамид усовершенствовал мастерство лучника до такой степени, что его признали возможным кандидатом на службу в намале — элитном отряде лучников Гаруна, которые рыскали по всему халифату, вызывая молодых людей на соперничество. Впрочем, при всех своих прирожденных способностях и самоуверенности Хамид наряду со многими членами фитьяна постыдно спасовал в бою, едва выпустив единственную стрелу, и остался в живых исключительно потому, что искусно прикинулся мертвым, а дальше выживал благодаря впечатляющей внешности и умению убеждать.