Дворецкий проводил семерку из аль-Хульда через сводчатые ворота Круглого города по испещренным пятнами света южным кварталам до собравшегося ночью каравана на дороге к Куфе на краю Вторничного рынка. После выхода из дворца Гарун никогда уже больше не видел их. Когда утром его разбудил муэдзин, он поспешно надел уже ношенные одежды, быстро вскочил на чуткую дежурную кобылу, почти постоянно стоявшую в стойле оседланной, и сломя голову, забыв о своем возрасте, помчался галопом по предрассветным улицам. Перескакивая через ручьи и обломки, ни разу за десять лет не заезжая так далеко в одиночестве, прибыл на место отправления в тот момент, когда пропел самый запоздавший петух, и увидел, к своему огорчению, что караван уже тронулся вместе со всеми торговцами, охранниками, верблюдами, ишаками, овцами и собаками — даже хвоста не видно. Свернув на какую-то несимпатичную ближнюю улицу в поисках водопоя для взмыленной кобылы, халиф подумал было пуститься в погоню, забраться еще дальше в неведомое, а потом, окруженный пустующими постройками и временными обитателями юродских окраин, на трусливо ржавшей лошади, в промокших от пота одеждах, мельком увидел стилизованную картину упадка и разрушения, кошмарное видение: голодные жадные лица, откровенные ухмылки, детей, играющих костями, протянутые руки нищих с незажившими язвами, женщин с чумными бубонами, мужчин-проституток с недержанием кала, — и, почувствовав себя здесь незваным гостем, опасно приблизившись к нежелательному открытию, увидел высоко поднятый рукой мудрости флаг отступления.

Словно громом пораженный он поспешил назад в безопасную нереальность аль-Хульда, с тревогой ожидая вестей от курьеров, которые через четыре дня принес первый вернувшийся голубь, известивший о первой смерти.

Глава 16

н смотрел, как она купалась, усердно выплескивая каскады воды на оживленное тело — вода лилась сверкавшими струями и потоками, стекалась в янтарные капли, алмазами переливалась на разгоряченной коже, — сдерживая желание с сожалением, мукой, с незнакомым прежде чарующим отчаянием, вызывавшим в спасительной тени деревьев сильнейшее опьянение, и теперь почти постоянно жевал, бесконечно испытывая потребность в наркотике.

Он смотрел, как она ела. Деликатно брала пальцами финики, лепешки, баклажаны, мидии, грациозно направляла в алые врата губ, бесшумно жевала, глотала, пропускала сквозь гортань в пищевод, незаметно проглатывала. Казалось, вовсе не обращала внимания на наблюдение, вела себя не столько воспитанно, сколько инстинктивно, царица во всем, благородная госпожа, которую Саир с Фаламом никогда не надеялись встретить. Мысль о том, что они пожирали ее бесстыдными взорами, досаждала все больше. Хамид подумывал сразу ее убить, просто чтобы предотвратить насилие. Если б возникла подобная необходимость, наверняка справился бы умело, изящно, в том самом стиле, к которому она привыкла.

— Можно мне молока, Хамид?

— У тебя вода есть. Довольствуйся этим.

Она огорчилась.

— Ну, тогда листьев лотоса.

— Дуя чего тебе листья лотоса?

— Для мытья, Хамид. Поташник не годится.

— Знаешь, ты не в своем дворце.

Она промолчала, как бы уйдя в себя. Впрочем, видно, только для подготовки следующей атаки.

— Тогда можно выйти на солнце? Боюсь заболеть.

— Грейся в своем сиянии.

— Я привыкла к солнцу, Хамид.