— Когда столько всякого скрыто, — вежливо ответил шейх, — порой трудно бывает…

Любезная беседа вдруг была грубо прервана.

— Эй, капитан, слушай-ка, — вставил Касым.

Шейх оглянулся, готовый сверкнуть глазами, но при виде Касыма вновь почувствовал себя виновным в смерти Таука.

— Извини, — бросил он бедуину и сухо обратился к Касыму: — В чем дело?

Касым вопросительно взглянул на бедуина и шагнул назад, поманив за собой шейха.

— Мы уходим, — объявил он. — Хочу просто предупредить, чтоб ты не дергался, если больше нас не увидишь.

Шейх сверкнул глазами:

— Из-за великана?

— Нет. Просто уходим.

— В Багдад возвращаетесь? — Шейх старался предугадать реакцию халифа.

— Вперед пойдем.

— Вперед каравана?

— В пустыню.

— В пустыню?.. — Шейх недоверчиво переводил взгляд с Касыма на Юсуфа.

— Нам даны указания, — постарался объяснить Юсуф. — Велено углубиться в пустыню.

— Указания от халифа?

— От гонца.

— И куда вы направитесь?

— К великой пустыне Нефуд.

Шейх смотрел то на одного, то на другого.

— Значит, просите сопровождения?

— Отсюда одни пойдем, — отрезал Касым.

— В пустыню?

— Совершенно верно.

— Надолго?

— Насколько потребуется.

— В разгар лета?

— Солнце никогда моряков не пугает.

Шейх наконец выдохнул и дерзко спросил:

— Вы с ума сошли?

Касым оскорбленно нахмурился:

— Нет, не сошли; а ты?

— Чтобы выжить в пустыне, — постарался растолковать шейх, — к ней надо привыкнуть. Долгие годы вписываться в картину.

— Правда? — фыркнул Касым. — Что это за картина?

— Сложная, — сказал шейх. — Безжалостная. Неумолимая.

— Думаешь, море меня к этому не приучило?

Шейх готовился сделать провокационное издевательское замечание, которое лишь осложнило бы ситуацию, если бы не вмешался маленький бедуин, все это время легкомысленно на них глядевший.

— Мир тебе, друг мой, — приветствовал он Касыма, сверкнув в улыбке ослепительными зубами.

Касым сразу замер на месте.

— Мир и тебе, — сухо ответил он.

— Позволь представиться. Я — ибн-Нияса из бану Шихада. Наше племя держит под присмотром пустыню от Кадасии до границ Вакисаха.

Касым заставил себя взглянуть ему в лицо и увидел проницательные глаза, сморщенную бронзовую кожу, на удивление похожую на моряцкую и тем не менее пугающе чужую.

— Ну и что? — спросил он.

— Мой друг, шейх Замахдан, сказал правду, — подтвердил бедуин, мрачно глядя на двух путников. — В унылом одиночестве в пустыне не место неопытным. — Говорил он хорошо, с культурным произношением то ли городского жителя, то ли человека смешанного происхождения.

— Ну и что? — переспросил Касым, неловко себя чувствуя.

Бедуин серьезно кивнул:

— Летом юго-западный ветер губителен. Дыша им, можно умереть. Под таким солнцем даже скорпионы совершают самоубийство. Бури разносят сыпучий песок по равнине, и он исчезает бесследно. Ну и, конечно, безбожный Калави.

Глядя на озадаченную физиономию Касыма, бедуин не упустил возможности воспользоваться его невежеством.