Армянин с воплем проснулся и действительно обнаружил, что находится в камере фракийской тюрьмы. И с ужасом увидел вокруг мужчин с орудиями пыток. Один держит кнут, чтоб содрать со спины кожу, другой — молоток, чтобы переломать пальцы и кости; третий — горшок с горящей серой, чтобы влить ему в горло. А четвертого нет. Никого нет с ножом, чтоб отрезать язык и выколоть глаза. Армянин огляделся вокруг, но его не увидел. И вздохнул с облегчением: «Хвала Аллаху! Это просто сон…»

Зилл рассмеялся, быстро уяснив суть притчи.

— Сон стал для армянина реальней действительности…

— Коварное следствие всяких фантазий, — подтвердил Исхак. — И причина, по которой пассажирам твоего корабля требуется судно из более прочного леса, чем хурафа. Прославляемые в твоих рассказах справедливость и доблесть — просто популистская обертка, ибо даже последний продажный трус считает себя доблестным праведником. А на самом деле никто ничему не учится.

— Ты же сам только что рассказал анекдот, демонстрируя суть, — напомнил Зилл.

Исхак понял, что попался.

— Это другое дело, — выдавил он. — Мой рассказ не предназначен для развлечения.

— Мне он показался очень занимательным.

— Я не ставил перед собой такой цели. Просто привел пример, чтоб тебя убедить. Если мне вдруг в самом деле захочется превратиться в сказителя, поставлю под своими ногами корзинку и встану с тобой рядом на рынке Растопки.

— Может быть, так и будет, — улыбнулся Зилл. — Судя по тому, что я слышал, такой талант нельзя растрачивать впустую.

— Это не талант, — мрачно буркнул Исхак, — а недостаток.

Зилл предпочел не расспрашивать, видя по озлобленному выражению лица аскета, что тот не расположен продолжать дискуссию.

Они ехали дальше, день клонился к закату.

Солнце скрылось за низко нависшими тучами, заливая равнину оранжевыми и фиолетовыми лучами, удлиняя тени верблюдиц, огромной паутиной тянувшиеся за ними. Соленая равнина перетекла в известняковую пустыню, покрытую щебнем и быстро объятую тьмой. Ехавший впереди всех Касым внезапно остановился.

— Что это? — шепнул он, глядя вдаль.

Маруф подтянулся к нему. На расстоянии смутно виднелись темные белобрюхие фигуры, двигавшиеся к северу.

— Олени, — объявил он, — вот что это такое.

— Газели, — уточнил Юсуф. — Безопасные.

Касым разглядел подошедших поближе газелей, и, видя в последних серебристых лучах солнца, быстро меркнувших за горизонтом, что стадо презрительно не выказывало никаких признаков страха, импульсивно решил продемонстрировать свою власть над стихиями и природой. Погоняя верблюдицу палкой и натянув поводья, он пустился вдруг бесшабашным галопом, крепко стиснув седло коротенькими ножками, направив обезумевшее животное прямо в центр стада, как ялик в рыбью стаю. Нервные изнуренные газели, устало выбиравшиеся из песков в поисках пастбища, оглянулись, замерли и мигом пришли в ужас, разлетелись птичьей стайкой, потом снова слились в гремучую массу, лихорадочно, со всех ног улепетывая от одичавшего врага. Касым улюлюкал, вопил во все горло, пропитывая воздух своим ликованием, отбросив всякие страхи перед пустыней. Он мчался за газелями по пустыне, как озорной мальчишка за чайками. Шея верблюдицы вытягивалась перед ним, как бушприт, пока он мельком не углядел краем глаза, как агрессивная зловещая фигура — пепельно-серая, испачканная грязью, — вынырнула из кустов акации, с легкостью выскочила ему навстречу длинными прыжками, бросилась на спину брыкавшейся газели, свалила на землю, разорвала в клочья идеально рассчитанными ударами когтей и зубов.