— Когда дядя уходит?

— Когда уходит дядя. Когда у тебя зудит промеж ног, находишь кого-нибудь, у кого тоже зудит? Ставил ее когда-нибудь на карачки? Ставил?

Зилл пришел в полное ошеломление:

— Айшу?..

— Не Айшу, парень, — презрительно фыркнул Касым. — Знаешь, кого я имею в виду.

Зилл еще сильнее нахмурился:

— Зубайю?

— Правильно. Лапал ее когда-нибудь грязными рабскими руками?

Зилл содрогнулся при такой мысли:

— Я Зубайю уважаю.

— Что это значит?

— Я… — принялся объяснять юноша, потом лишь покачал головой. — Нет, — серьезно ответил он, — только не Зубайю.

Даже чувствуя облегчение, Касым не отставал.

— Почему? А? Она что, недостаточно хороша для тебя? Еще не выросла?

— Нет…

— В чем тогда дело с этой царицей? С певчей птичкой? Она лучше Зубайи, как женщина?

Зилл с усилием заставил себя улыбнуться:

— Шехерезада сказительница. Она…

— Хочешь сказать, у тебя на нее не встает?

Зилл с отвращением помотал головой.

— Нет? — недоверчиво переспросил Касым. — С такими причиндалами спереди?

— Нет.

— Неужели не хочется ее трахнуть?

— По летам она мне в матери годится, — выпалил Зилл с таким возмущением, что Касым на мгновение опешил, но быстро оправился и многозначительно хмыкнул.

— Значит, не сосал ее сисек, а сам ее хочешь выкормить?

— Я ее даже ни разу не видел.

— Я ее тоже ни разу не видел, хотя много слышал.

— Ее рассказы…

— Вот именно. Будто кого-нибудь интересуют ее рассказы. Тебя они возбуждают, да?

— Ее рассказы, — твердо провозгласил Зилл, — надо распространять повсюду.

— Повсюду другое надо распространять, — усмехнулся Касым. — Могу такое в пример привести, что ты о ней навсегда позабудешь. В правдивых историях, в шуточных песнях, в матросских. То, что делает тебя мужчиной. Как там в той самой песне, в любовной, — обратился он за помощью к Юсуфу, который безмолвно маячил у них за спиной. — В той, что мы в Сирафе слышали? Ты же помнишь. Ну-ка…

Юсуф послушно, но бесстрастно процитировал:

Касым громогласно расхохотался, никогда не уставая радоваться этой песне.

— Вот что надо распространять, — указал он Зиллу, оскаливая в ухмылке кривые зубы. — Вот что надо беречь. За это даже я могу жизнь отдать.

И поехал прочь, про себя усмехаясь, стараясь перебороть свои страхи.

Необъятность пейзажа томила душу, солнце за перистой завесой начинало демонстрировать тираническую власть. С каждым порывом ветра горло и легкие болезненно забивались шершавым песком, в полной тишине уши резало от малейшего звука. Утром равнина сверкала металлом, а потом, залитая белым полуденным светом, жгла глаза сквозь закрытые веки, сводила с ума. Верблюдицы оступались и спотыкались на раскаленных камнях, безутешно ревели. Даже бурдюки с водой вспотели. А время еще было раннее, милосердное.

Поэты называют путь через пустыню «отходом» — рахиль, — и Исхак первым делом решил не бояться: здесь спастись помогает терпение. Два года он висел между бескрайним небом и бездонной пропастью, отказавшись ради очищения от багдадской роскоши, смиренно покоряясь воле Аллаха, поэтому теперь ему было стыдно бояться пустыни. Вдобавок, если в ней выжил Абу-Новас, то и он выживет.