Его презрение к молодому поэту не было тайной, но на справедливость подобной оценки слишком долго не обращали внимания; несмотря на язвительные уколы, статус соперника не снижался, а повышался. Абу-Новас резвился с надушенными мальчиками средь пышных деревьев, журчащих каналов в сувваде, неизменно отстаивал в своих стихах преимущество вина перед водой, волосатого ануса перед вульвой-скорпионом, греха перед воздержанием — «в день Страшного суда будешь локти кусать, сожалея о неизведанных радостях». Естественно, он соблазнил надым своим праздным развратом, двор, даже самого халифа с его вечными угрызениями совести — своими прихотями и капризами. В подобной среде извращения с легкостью превращаются в завидные достоинства, порядочность принимается за невежество, плагиаторов прославляют как гениев, интеллектуальная атмосфера зависит от изменчивой моды, как погода от времени года. О поэзии судят по числу жемчужин, которые халиф сунул кому-нибудь в рот, об оригинальности — по количеству ничего не понимающих слушателей и читателей, о славе — по числу торговцев, цитирующих чьи-то стихи на рыночных торжищах; посредственность процветает с таким успехом, на какой способна лишь посредственность, так плотно кутаясь в самодовольство и преображаясь, что никто ее не узнает. Бесчисленные перекрестные ссылки, архаизмы, аллюзии сбивают с толку своей тривиальностью, становятся столь заразительными, что уже невозможно понять, подхватил ли ты эту заразу. Абуль-Атыйя погуби; себя именно в поисках равновесия. Смелость и подобострастие такого шага, стремление представать перед публикой в максимально простом, скромном виде принесли ему в лучшем случае двойственное отношение коллег, иногда подозрительность, чаще всего презрение. Прославленный грамматик аль-Асмаи уподобил его стихи публичной площади перед Золотыми Воротами, где валяется все без разбору, от жемчужин до ореховой скорлупы.

Он систематически подвергался остракизму — по крайней мере сам так думал, — но объяснял свою отверженность неподкупной принципиальностью, вплоть до того, что стал стремиться к одиночеству, запрещая самому себе пятнать свою чистоту. Незадолго до его бегства из города византийский император Никифор предложил обменять военнопленных на какого-нибудь известного поэта, и Гарун аль-Рашид действительно пытался уговорить его послужить платежным средством. Абуль-Атыйя отказался из принципа, зная, что Абу-Новасу такого предложения не сделано: халиф фактически поощрял эгоизм, желая с выгодой воспользоваться альтруизмом. Но ему было также известно, что недоброжелатели даже в этом увидят добавочную причину бегства из Багдада — обиженный ответ на оскорбление со стороны халифа, — точно так же, как пес Юсуф прямо в, лицо обвиняет его в сознательном противопоставлении себя Абу-Новасу, словно вся его жизнь вертится вокруг соперничества с беспутным конкурентом. Впрочем, удивляться нечему. Допустим, думал он, псы признают людей хозяевами, но всегда оценивают их мотивы исключительно с собачьей точки зрения.

Когда солнце достигло зенита, Касым объявил привал в тени редких колючих кустов. Юсуф нашел среди провизии очищенное масло, принялся снаружи смазывать бурдюки с водой. Касым раздраженно спросил, что он делает.

— То, что говорил бедуин.

— Делаешь все, что велел бедуин?

— По-моему, надо ценить его опыт, — ответил Юсуф и поспешно добавил: — Точно так же, как в море мы ценим твой.

Касым хмыкнул.

— Жарко, — признал он. — Но жара пройдет.

— Не уверен. Теперь мы в настоящей пустыне.

— Пройдет, — настаивал Касым. — По небу вижу.

Юсуф вместе с прочими быстро взглянул на небо и не увидел никаких оснований для оптимизма.

— И все-таки, — продолжал он, — думаю, надо отныне лица обвязывать.