Гарун поверил, и его охватила холодная дрожь. Он отпустил монаха с подаянием монастырю, мрачно простоял на месте почти целый час, читая и перечитывая неразборчиво исписанные страницы, и снова позвал писца.

— Перестань трястись, — бросил он. — Я хочу, чтобы ты постоянно был рядом со мной. Записывал чернилами каждое мое слово и дело.

— Разумеется… разумеется, о повелитель, — промямлил писец, отыскивая свое перо.

— Начни с перевода вопросов. Какие приняты меры для охраны палаты Анналов?

Писец, старательно записывая, кашлянул:

— Не понял, о повелитель?..

— Записи хранятся в палате Анналов, не так ли?

— Именно так, — подтвердил писец. — Все записи, отчеты, финансовые счета, путевые заметки, сведения об инвентаризации, со времен аль-Мансура.

— И никто не предвидит пожара? Что в таком случае будет с бесценными документами?

— К палате специально проложена отводная канава от канала Кархайя, — с гордостью сообщил писец, — у дверей всегда стоят бочки, полные воды. Снаружи постоянная стража. Документы в абсолютной безопасности, если не случится крупной катастрофы.

Гарун постарался изобразить, будто это произвело на него впечатление.

— Вот как?

— Так, о повелитель.

— Тогда давай отправимся с тобой в палату, где я сам впервые просмотрю документы.

Писец не смог скрыть удивления.

— Сейчас? — переспросил он.

Гарун бросил на него сверкающий взгляд:

— У тебя есть более важное дело?

Писец онемел. Была уже глубокая ночь, собратья-писцы в отведенных им помещениях приблизительно в это самое время начинали в темноте играть в слова, убаюкивая друг друга. Но возражать возможности не было. Определенно, халиф был одержим очередным своим знаменитым капризом.

По правде сказать, после общения с Теодредом у Гаруна возникла новая вдохновенная концепция расплаты, бескомпромиссного признания своих грехов, которая сразу же захватила его. Он вдруг осознал, каким хочет запомниться — беспристрастным и милосердным правителем, столь великим, что лишь история достойна судить о его худших и лучших качествах. Он увидел единственный выход: примириться со своим наследием без трепета, без уклончивости, честно, как настоящий мужчина. Темное прошлое воспринималось почти с гордостью, и он решил признать его ради правильной самооценки. Поэтому в полуночном аль-Хульде он впервые задумался о сохранности в палате Анналов свидетельств для будущих поколений.

В сопровождении дворецких и стражи направился к сокровищницам Круглого города через затмившие лунный свет Золотые Ворота, на вершине которых бронзовый всадник решительно указывал в сторону Красного моря. Стоявший на посту стражник разом встрепенулся, поспешно отворил огромные медные ворота. Гарун вместе с писцом вихрем пронесся мимо него, прочие остались ждать за стеной, обмениваясь вопросительными взглядами.

В палате Анналов со сводчатым перекрытием рядами стояли полированные письменные столы, книжные шкафы из драгоценного дерева, заполненные свитками, фолиантами, каталогами, скрижалями, томами, старательно расставленными на полках. Писец торопливо зажег фитили пары ламп в защитных абажурах, и Гарун бросил взгляд на полупустой отдел, где хранились свидетельства его царствования — хроника событий, анекдоты, беседы, наблюдения, каждое его слово и дело, записанные на бумаге и пергаменте. Дуню на мгновение отделилась от тела, как бы глядя на себя со стороны. Наугад вытащив страницу из еще неразобранной стопки с описанием прошедшей недели, он почти ничего не понял. По всей видимости, это была запись первой беседы с Теодредом и курьерами, доставлявшими выкуп, но, внимательнее присмотревшись и сравнивая с воспоминаниями, халиф едва узнал собственные слова.