— Что это такое? — окрысился Гарун на писца, сверкая глазами. — Вообще все неверно записано!

— Перед отправкой на хранение записи тщательно редактируются, — объяснил писец. — Проясняются и уточняются.

— Тут написано то, чего я никогда не говорил!

— Главное — суть твоих мыслей, о повелитель. Наш долг как историков представить тебя в высшей степени мудрым и красноречивым.

Дело было не только в его речах: напрочь исчезли увертки и недосказанности Шахрияра, неразборчивое заикание Теодреда, неприличная дерзость капитана… Подлинные ответы халифа, недовольство и нерешительность превратились в флегматичные, сдержанные, рассудительные замечания незнакомого проницательного правителя.

— Да ведь это… не я, — отчаянно крикнул Гарун, а забившийся в угол писец нахмурился, не понимая, чем он так недоволен.

Всю ночь халиф просидел под регулярно мерцавшими лампами, наугад перебирая отчеты, все сильнее хмурясь, недоверчиво шевеля губами, молча повторяя слова, с омерзением отбрасывая страницы. Он обнаружил документы, где описывались главные в его жизни события и заботы: первые походы; паломничества к святым местам, военные триумфы, выезды на охоту, взятие Гераклиона, враждебные отношения с Никифором, постоянная тревога из-за сыновей, осложнения в Хорасане, прибытие делегации из Астрифана. Во всех этих документах он представал как человек, которого переписанные высказывания и благоприятные комментарии начисто лишили истинных достоинств и недостатков, с коими он старательно боролся — уклонений от прямого ответа, презрительного высокомерия, непоследовательности и беспечности, — ив результате они выглядели как пятна от красного вина, пролитого на красный ковер, заметные только тому, кто с точностью знает, куда смотреть. Вдобавок лет десять назад вместе с хлынувшим в употребление потоком дешевой бумаги его затянуло в буйный водоворот хурафы в качестве персонажа историй, которые становились все занимательнее и фантастичнее, будто были специально подогнаны под рыночный спрос. Притчи. Романы. Гарун понял, что ему нечего беспокоиться о своей репутации. В палате Анналов его успокаивали благовонные ароматы, аккуратно выкроенные бинты, образ идола, наделенного необычайной мудростью, щедростью, предвидением и добротой, грешившего только хитрой уклончивостью и намеками на раскаяние.

На рассвете халиф стоял на мраморном полу, усыпанном клочками бумаги, придя к неизбежному выводу, что останется в истории только в сказках Шехерезады.

Глава 32

едуин, мрачнее сгущавшейся ночи, не тратя зря времени, приближался к ним. Ведя за собой верблюдицу с завязанной пастью, быстро сбежал с бархана — члены команды настороженно замерли, не в силах шевельнуться, — и кивнул на убегавшую Хабшу.

— Забудьте о ней, — проговорил он на удивление юным голосом. — Она больна. Толку от нее не будет.

Потом ловко взобрался на гребень, где они стояли, сверкнул во мраке зубами в улыбке, от души приветствуя их.

— Велика ваша сила, — признал он, выскочив на песчаную дюну, даже не запыхавшись. — Хвала Тому, кто так далеко вас завел.

— Угу, хвала, — каркнул Касым. — И ты тоже силен.

— У вас больны и другие верблюдицы, — заметил бедуин. — Особенно желтая.

— Ты… за нами следил?

— Следом шел, — признался бедуин.

Касым сглотнул:

— Видел наших верблюдиц?

— Видел их следы на пути.