Но когда Хранитель провел его через прихожую в дворцовую палату, Халис понял, что сильно ошибся, и восторженно охнул, очутившись в столь просторном зале, что Хранитель пересекал его из конца в конец верхом на муле. Огромный зал был до самого потолка набит скатанными в рулоны и развешанными коврами: красными из армянской шерсти, сверкающими атласными из Саснанджирда, сурскими из Дарабджирда, вышитыми иглой из Казаруна, вязаными из Исфахана, расписными из Табаристана с изображениями сосудов и животных, гобеленными из Васита, водонепроницаемыми коврами из Майсана, настенными из Аббадана, молитвенными из Язда, и самим проклятым Ковром Смерти, на котором еще остались пятна крови персидских царей.

Халис, с изумлением разглядывая бесконечное ковровое разнообразие, поинтересовался ковром-самолетом.

И Хранитель ковров сказал: «Его соткали девы в Пальмире во времена парфян; с тех пор он переносил царей через горы, военачальников над полями сражений, пророков над толпами. Мои предшественники приобрели его за немалую цену у одного оманского отшельника, который жил до конца дней по-царски на вырученные деньги. Это величайшее сокровище на земле, и я знаю одно — этот ковер никогда не покинет пределов дворца».

«Разве не существует традиции, по которой любой может попытаться узнать его и завладеть им в случае успеха?»

«Это лишь первая часть пророчества оманца», — объяснил Хранитель и процитировал дальше:

Халис с уважением выслушал мудрые слова оманца и заранее извинился за намерение унести из дворца столь прославленную и ценную вещь.

«Я ведь уже узнал легендарный ковер, — с уверенной улыбкой объявил он, — и он мне сейчас очень нужен для выполнения великой исторической миссии».

Глава 34

аруф уже вытерпел столько, что было невозможно понять, как ему удалось остаться в живых. С него была сорвана вся одежда, кроме грязного сирвала и наглазной повязки; голая кожа, испещренная старыми шрамами, язвами, следами ран, грубо заштопанных руками Касыма, обливалась кровью, обнажая вспоротые внутренности, на которые сам Маруф посматривал с откровенным любопытством, как бы удивляясь столько лет спрятанному содержимому своего тела. Калави то и дело отходил от него в нараставшем разочаровании, вытирал кинжал и руки о покрасневшее полотенце, висевшее на шесте, потом снова брался за пытки, неустанно допрашивая:

— Бану Бухтур? — кричал он. — Сейчас же отвечай! Бухтур? Тамин? Отвечай!

Маруф был нем как рыба.

Кончик кинжала взрезал еще оставшееся целым бедро, из открывшейся раны брызнула кровь, и он с недоумением замычал. Люди Калави смотрели с заученным равнодушием. Палатку наполнял дым из курильницы.

— Харранцы? Немедленно говори!

— Он ничего не знает! — снова крикнул со стороны Юсуф. Вор стоял на коленях рядом с Касымом, Исхаком и Зиллом. Все они были связаны, и за ними присматривал злобный разбойник. — Он боли не чувствует!

— Я даже камень заставлю почувствовать боль, — прошипел Калави и, содрав с ног Маруфа кожу, принялся тыкать кинжалом в обнаженные мышцы и нервы. Но, видя беспримерную безнадежность собственных усилий, сердито огрел кулаком по голове пса салюки, который сунулся слизывать капли крови.

Маруф озадаченно хмурился, не понимая, чем заслужил подобное обращение. Невинный, как дитя, он редко испытывал хотя бы искру злобы, был доволен судьбой, благодарен за ответственное поручение по обеспечению безопасности команды, никогда не допускал нарушения субординации. Никому не причинял вреда, даже пиратам, которые первыми его пытали; животных убивал лишь случайно или получая приказ раздобыть пропитание. Он даже точно не знал, лишился ли девственности, единственный раз в жизни пережив относительное унижение, когда, помочившись, вытирал член о земляную стену и его укусил скорпион — гениталии посинели, распухли, — но теперь, перед близостью смерти, даже это болезненное воспоминание улетучилось из его памяти.