— Заступится за нас, я знаю, — уверенно провозгласил Таук.

— Знаешь? Что он для тебя хоть когда-нибудь сделал?

— А тебе что он сделал? — Великан пожал плечами.

— Ты глупец, — фыркнул Юсуф, — если думаешь, будто он хоть немного о нас беспокоится.

— Беспокоится, хоть и не выдает своего беспокойства.

— Беззубый лев, — заключил Юсуф, — ходит кругами, сам себя жалеет. Рычит иногда, вот и все.

— Тем не менее лев.

— Шелудивый, пропащий.

Эпитеты пришлись по душе Касыму.

— Я ни на каких львов не рассчитываю, — объявил он. — Ни на кого не рассчитываю, кроме себя. Ни на кого из вас…

Он снова прервался, услышав звяканье ключей, скрежет засовов, голоса, увидев, как дверь открывается внутрь. Вошел страж в кольчуге, размахивая мечом, за ним другой с ключами. За ними еще двое: судя по виду, высокопоставленный офицер шурты и племянник аль-Аттара, раб-рассказчик. Третий стоял за дверью в молчаливом страдальческом ожидании старый лев. Исхак.

В углу под окном вновь заерзал монах, лихорадочно, будто бы получил откровение. Он моргал, корчился в судорогах, захлебывался слюной, пытаясь понять, правда ли это. Но глаза — те самые, что видели выплюнутые Этной камни размерами с лодку, орды гуннов в Обершвабене, лик Христа, отпечатавшийся на том самом платке, которым Ему вытерли лоб в Иерусалиме — те самые глаза увидели семерых мужчин из пророчества великой сивиллы. Он видел их прямо перед собой, с восхищением ожидая, когда сомкнутся последние звенья и перед его взором предстанет команда спасателей. Секунду назад даже не представлял себе, что такое возможно. И через несколько мгновений они навсегда исчезнут. Времени почти не осталось. Он еще раз перебрал все в памяти, в круговороте мыслей, торопливо, старательно, с непревзойденным скептицизмом «адвоката дьявола», к чему постоянно себя принуждал. Неожиданно. Необъяснимо. И все же бесспорно.

Ночью грянула буря, в окно летел песок, засыпая монаха, он в нем блаженствовал, получив первое подтверждение. «Бог есть Бог», — шептал Теодред, с новыми силами погружаясь в молитвы. Утром прежние сокамерники — в большинстве своем мелкие жулики, члены разбойничьих шаек — уступили место пятерым скандалистам, просоленным морем, которые, видно, ввязались в уличную драку. Сначала он не обращал на них никакого внимания, углубившись в молитвы, издали слушая их болтовню, гадая о событиях, разворачивающихся за тюремными стенами, о том, как собрать спасателей царицы — семерых, о чем ясно сказано в четвертой строфе пророчества, — и заставить сыграть свою роль.

Услышав, что члены команды упомянули Шехерезаду, монах почувствовал, как волосы у него встают дыбом. Они думают, будто она убита, но точно не знают…

«Похищена», — поспешно поправил монах, а они не поверили. В любом случае он слишком много сказал людям, которые ничем неспособны помочь. Сомкнул дрожавшие губы и отвернулся, чувствуя, как колотится удовлетворенное сердце.

Любовно поглаживая пергамент, Теодред припоминал дальнейшие строфы, а когда один из сокамерников назвал другого львом, на миг встрепенулся, задумался, не услышал ли въяве…

Тут дверь камеры распахнулась, под надежной охраной вошли новые персонажи вместе с офицером, приказавшим заключить его в тюрьму… с чернокожим юношей, жаждущим спасти царицу… с угрюмым, но достойным бритоголовым мужчиной… отбившимся от стаи львом… Старого монаха вдруг озарила мысль настолько нелепая, что сперва показалась смешной, и столь перспективная, что показалась божественной.