— Задержать? — недоверчиво переспросил горбун.

— Задержите их тут, — напряженно вымолвил ибн-Шаак. — Я скоро вернусь.

Горбун не верил собственным ушам.

— Ты же только что приказал нас выпустить!

Ибн-Шаак уже заперся в ближайшей уборной.

Глава 12

чнувшись почти за час, прежде чем открыть глаза, Шехерезада удивилась собственному хладнокровию и спокойствию. Вот уже двадцать лет перед ней лишь преклоняются, с насилием она сталкивалась исключительно на врачебных осмотрах, видела только гибель крестьянина, попавшего под колеса мчавшейся колесницы. Последнее, что четко запомнилось в бане, — насильно поднесенный к губам кубок, скрипнувший по коже кинжал, приставленный к горлу, отданный шепотом приказ пить снотворный напиток, теплый и солоноватый. В мерцавшем сквозь отверстие на потолке свете она разглядела рысью физиономию, запачканную сажей и копотью из котельной, почуяла запах крови, гашиша.

Царица не знала, сколько с тех пор прошло времени. Кажется, хотя не точно, ее завернули в ковер, как Клеопатру, погрузили на верблюда. Потом какое-то время плыли по воде. Помнится, что в какой-то момент похитители завязали ей глаза, и она почти бессознательно протестовала против слишком тугой повязки. Но конец путешествия прочно выпал из памяти. И теперь ей неизвестно, где она находится — онемевшая, с саднящим телом, с пылающей головой, словно набитой раскаленными углями. Под своей спиной Шехерезада ощутила ковер и мягкие подушки — больше ничто не отделяло ее обнаженное тело от каменного пола. Сквозь слипшиеся веки она разглядела темное помещение вроде рассыпавшейся в руины пещеры, освещенное единственной слабо горевшей медной лампой. Пахло какими-то древними церемониями. Никого не видно, не слышно ни звука, однако было ясно, что за ней наблюдали, как было известно, что царь Шахрияр шпионит за стенами дворца в Астрифане. Убедившись, что наблюдатель не собирался обнаруживать свое присутствие, а молча, как кошка, дожидался, когда она шевельнется, Шехерезада изобразила возвращение к жизни: потянулась, застонала, захлопала глазами, села, огляделась, как бы в тревоге и замешательстве. Сделать страдальческую гримасу нетрудно, но, полностью открыв глаза, можно свободно оглядеть помещение, чем Шехерезада и воспользовалась в полной мере, пока ей их снова не завязали. Она увидела пол, усыпанный осколками мрамора и кусками земли; на стенах — барельефы, осыпавшуюся мозаику, смутно узнаваемые в мерцающем свете; какие-то кучи булыжников и следы мародерства (прекрасные изразцы выломаны из стен); множество ниш и укромных местечек, а в самом дальнем конце — что-то похожее на естественный свет, напоминавший путь к свободе. И по-прежнему никаких признаков наблюдателя.

Рядом с подушками неряшливой кучей была брошена одежда: розовая рубашка, шелковое, завязывающееся на груди покрывало, широченные шаровары цвета хны, тонкие и прозрачные, как для девушки из гарема. Она поднялась на ноги, с трудом сохранив равновесие.

Поспешно оделась, устроив для зрителей представление, будто бы с опозданием устыдившись своей наготы. Нарядившись, сунув ноги в шлепанцы, бросила вокруг долгий задумчивый взгляд, закусила губу, словно раздумывая, что делать дальше, стиснула руки, изображая гнев или решимость. Потом вдруг, как бы придя к заключению, что она в самом деле одна, направилась к выходу.

Для наблюдателя этого было достаточно.

— Вблизи твоя краса тускнеет, — заученно проскрипел из тьмы голос, словно давно отрепетировав реплику.

Она остановилась на полушаге и оглянулась, стараясь разглядеть в темноте говорившего, но увидела только смутную, плохо очерченную фигуру, похожую на привидение. Шехерезада снова двинулась к свету.

— Ни шагу больше, шлюха, — приказал мужчина, выйдя наконец из-за стены.