Халиф невольно выдохнул, завладев листом, чувствуя в пальцах хрупкий волокнистый пергамент. Взглянул на вязь букв — латинский перевод, сделанный для римских императоров, не имеющий для него ровно никакого смысла, он и не мог не почуять некую загадочную связь с рухнувшими империями, давно истлевшими в прах костями. Он как будто смотрел сквозь какое-то потайное окно на события, которых не должен видеть человеческий глаз.

— Третья, четвертая строфа, — старался растолковать монах, тыча трясущимся пальцем, и Гарун, следуя указаниям старика, притворился читающим и понимающим, потом решил, что с шарадой не справится, и в любом случае больше не может держать пергамент в руках — пальцы жжет.

— Ты, — обратился он к ближайшему писцу, — языки знаешь?

— Многие.

— Переведи. — Халиф протянул ему пергамент. Теодред побелел.

— Третью и четвертую строфы?

— Хоть что-нибудь.

Писец осторожно взял лист, поднес к глазам на расстоянии вытянутой руки, как почтительный школьник, нашел нужное место и начал поспешно читать, стремясь произвести впечатление своими переводческими талантами:

— «Чтоб вытащить сказителя из неволи»…

— Помедленнее, — сразу одернул его Гарун, — и погромче. На манер муэдзина.

Писец, прокашлявшись, начал снова выразительно декламировать, и пророчество многовековой давности гулко разлетелось по залу.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем эхо заглохло, после чего Гарун приказал перечитать еще раз. И еще. Монах с восторгом наблюдал, как халиф окидывает критическим взглядом упомянутую семерку, стараясь расставить каждого по своим местам. Минотавр — конечно, гигант. Увечный — наверное, придурок с повязкой на одном глазу, а может быть, и безрукий мужчина. Нет, он, скорее, наказанный вор. А черный фантазер не кто иной, как стоящий рядом с ним юноша, чернокожий, неопытный. Цезарь с моря, разумеется, тот, кто назвал себя капитаном, просоленный, с бронзовой кожей, весь в шрамах.

А гиена и лев, отбившийся от стаи? Гарун нетерпеливо запыхтел.

— Да, — молвил он, требуя от кого-нибудь объяснений, — это может означать кого угодно.

— Я догадываюсь, — вмешался ибн-Шаак, — что повелитель правоверных затрудняется с опознанием некоторых спасателей.

— Догадливость тебя впервые не подвела.

— Монах мне все объяснил, — доверительно сообщил ибн-Шаак. — Например, гиеной называют того, кто все время хохочет. — Он указал на кстати захохотавшего Даниила.

Гарун недоверчиво хмыкнул;

— А отбившийся от стаи лев?

— Некий пария, о повелитель. Одиночка. Возможно, намек на одетого во власяницу мистика.

Он кивнул на Исхака, неотрывно смотревшего в ковер.

Гарун презрительно фыркнул. Он, как правило, не терпел отведенного взгляда, считая суфиев, мистиков, гази столь же неуравновешенными, как и христианских монахов. Прищурился на указанного мужчину, но что-то непреодолимо его отвлекло. Возникло мимолетное ощущение, будто видит кого-то знакомого, которого узнавать нежелательно. Вместо Исхака он шагнул к усмехавшемуся Даниилу и спросил:

— Ты гиена?

Даниил захихикал, но не ответил.

— Тогда откуда ты? Из пустыни?

— Из Александрии, — виновато ответил тот.

— А в пустыне когда-нибудь был? Проводил там какое-то время?

— На границе пустыни бывал, — передернул Даниил плечами.