Касым в конце шеренги прокашлялся.

— Я, — заявил он, стараясь выдержать взгляд Гаруна.

Тот оглянулся, презрительно его осматривая.

— И кто ж ты такой?

— Капитан.

— Капитан? — Вопрос звучно раскатился по огромному залу, подчеркивая вложенный в него смысл Гарун раздул ноздри, снова разглядывая семерых заключенных, видя очевидное: потемневшая на солнце, выдубленная муссонами кожа, пошедшая пятнами от солонины, сморщившаяся во время бесчисленных вахт. — Руббан? Морской капитан?

— Угу, — кивнул Касым, уязвленный презрительным тоном.

— Значит, вы все моряки? — воскликнул халиф, будто считал их чистильщиками выгребных ям.

— И хорошие.

Гарун глубоко вздохнул, оглянулся, собираясь сорвать злость на ибн-Шааке.

— Мне нужны воины! — рявкнул он. — Опытные следопыты, разведчики. А ты мне суешь миску мидий.

— Все равно, именно эти мужчины признаны спасателями.

— Теперь ты говоришь без особой уверенности.

— Дело не в уверенности, о повелитель. Этот…

Его перебил серьезный монах, шагнув вперед с помощью палки, изо всех сил стараясь выражаться членораздельно.

— «Чтоб вытащить спасителя из неволи, как булыжник из мостовой»… — процитировал он начало третьей строфы, но так путал слова от волнения, что вполне мог бы объясняться по-китайски.

Гарун, не открывая рта, точно боясь заразиться, разглядывал брызгавшего слюной седовласого старца со смешанным чувством отвращения и благоговейного страха. Мужчина высокий, некогда явно грозный, теперь просто развалина…

— Это еще что такое? — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Тот самый монах, — пояснил ибн-Шаак, шагнув вперед с отцовской заботливостью. — Теодред, монах, принесший пророчество. Его ты хотел видеть, о повелитель.

Трясясь от возбуждения, Теодред скупо приветствовал Столп Ислама.

— Я явился во имя Господа Иисуса Христа, святой Девы Агаты и могущественной сивиллы Кумской, — объявил он, выпаливая неразборчивые залпы. — Проделал путь от берегов Сицилии, из обители блаженного Георгия под эгидой Византийского патриархата и Святейшего престола. Пришел с древним пророчеством, чтобы помочь халифу Востока в трудную минуту.

Гарун сморщился, слушая нескладные речи, и переспросил:

— Что он говорит? Я, кажется, разобрал слово «пророчество».

Монах кивнул, взволнованно шевеля узловатыми пальцами: по крайней мере одно слово прозвучало разборчиво.

— Нубуат, — повторил он. — Пророчество!

Гарун громко фыркнул, вновь вспомнил, что не следует проявлять нерешительность, и прямо обратился к монаху с желчным выражением на лице:

— Пророчество при тебе, старик?

Монах кивнул.

— Где ты его прячешь?

Монах приложил руку к груди.

Гарун заставил себя взглянуть в остекленевшие глаза:

— Тогда дай мне.

Монах на мгновение отпрянул. Он и так уже с огромным риском выкрал фрагмент. А теперь его надо отдать…

— Дай мне увидеть своими глазами, — приказал Гарун.

Монах задохнулся. Шла борьба его воли и воли халифа, но он не мог противиться. Слишком далеко зашел. Слишком был близок к смерти. Поэтому сунул дрожавшую руку под рясу, словно в каменную трещину за волшебной лампой. Все посмотрели. Все услышали, как зашуршали одежды; точно сухие листья, зашелестел и старый пергамент, который монах вытащил на свет.