— Я не боюсь, — повторил Касым.

— Очень хорошо. Аль-Рашид презирает трусов. Когда заговорит с тобой, смотри ему прямо в глаза, как мужчина. Не путайся, если вдруг в рот заглянет. По его убеждению, достоинство мужчины быстрей всего определяется по слюне. Поэтому постарайся, чтоб не пересыхало во рту.

Начальник шурты сам несколько раз сглотнул, разгладил бороду, распрямился и решительно прошагал в смежный тронный зал. Оставшись без руководства, стражи беспокойно переминались с ноги на ногу, крутя в руках копья. Дворецкий с отвращением разглядывал вновь прибывших. Монах, стоя рядом, наоборот, созерцал их с восторгом, как ценную отловленную добычу. Со временем из тронного зала донесся голос самого Гаруна аль-Рашида, неумолимый, негодующий в ответ на предварительные замечания или извинения ибн-Шаака. Исхак слышал без всяких усилий:

— Говоришь, тот самый христианин, что вырвал страницу из какой-то книги?

— Из книги о будущих событиях, о повелитель. И проделал долгий путь со склонов горы Этны, чтоб вручить ее тебе.

— С какой Этны?

— Она известна тебе под названием Джабаль-аль-Нар, о повелитель — «огненная гора».

— Говоришь, он какой-то там дух?

Мелодичное ворчание халифа полное силы и скорби, звучало уникальной музыкой, которую Исхаку так и не удалось стереть в памяти. Он закрыл глаза в отчаянной жажде покоя, но выхода не видел. Он снова в Багдаде, снова в аль-Хульде, перед самим повелителем правоверных, при абсолютно непредвиденных обстоятельствах.

— Просто монах, о повелитель. И по-моему, на удивление легковерный.

— Легковерный из любопытства или ради выгоды?

— Да простит меня повелитель, я бы нашел более убедительные способы для своего оправдания. Опознанные им спасатели абсолютно не соответствуют никаким героическим стандартам.

— Кто ж они, рыботорговцы?

— Повелитель весьма близок к истине.

Когда Исхак впервые пригрозил облачиться во власяницу мистика, Гарун под угрозой жестокого наказания приказал ему одуматься. «Я жить без тебя не смогу, — заявил халиф. — Предпочту видеть мертвым, нежели исчезнувшим». На некий извращенный лад ему это настолько польстило, что Исхак действительно собрался пересмотреть свои планы, и в конечном счете такое намерение стало последней каплей, переполнившей чашу отвращения к себе. Гарун слишком эмоционален, чтоб держать свое слово — наверняка сам это знает, — а чувствовать себя дрессированной обезьяной при неуклонно разлагавшемся дворе было слишком невыносимо и слишком верно, чтобы бесконечно медлить. Вскоре ему пришлось бежать. Два года в море он боролся с волнами, размерами с гору, захлебывался унижением, сносил оскорбления, покорно склонялся перед необъятными небесами. Вот до чего дошел. А теперь вернулся, прогоняя надежду — тщетную, — что халиф тоскует по нему, мгновенно опознает — даже бритоголового, — выдернет, как колючку, из-за могучих спин членов команды, прикажет, не разбираясь, швырнуть его в вечный круговорот Надыма, в безопасную и роскошную жизнь с попеременной славой и позором. Если суждено, так и будет. Он напомнил себе, что ни на что не надо надеяться и ничему не надо противиться. Исхак полностью подчиняется воле Аллаха.

— Разве он не предсказал мою смерть? Разве я пред тобой не стою в полной целости и сохранности?

— Он предсказал лишь кровавую тучу, о повелитель. Ты приказал привести его утром, но вмешалась сама буря.

— Значит, он предсказал бурю? То же самое сделал мой ворон.

— Он предсказал и похищение Шехерезады. Именно об этом пытался предупредить до того, как было приказано бросить его в тюрьму.

Халиф хмыкнул:

— Тогда как же ему, заключенному старейшей городской тюрьмы, удалось опознать мнимых спасателей?

— Это самое удивительное.