Я не вмешивался, война имеет свои законы, только отдал распоряжение сгружать трофейное оружие и снаряжение в одну кучу, чтобы потом отобрали самое справное.

У шатра воеводы Сигизмунда к ногам моего коня бросили длинное окровавленное тело в богатом бахтерце и подранном красном плаще.

— Ивашка Монивид... — горделиво сообщил Федька Пестрый. — Воевода Жигимонтов! Уходить пытался со своими, сам его срубил...

Я глянул на труп, а потом перевел взгляд на Пестрого.

— Княже... — тот немного смутился.

— Гонцы дошли к тебе?

— Дошли, княже! — быстро кивнул московит. — Токмо...

— Что?

Он еще больше смутился и через силу выдавил из себя.

— Токмо назад не посылал их, ибо боялся, что перехватят и выдам себя.

— А как я должен был понять, что они дошли к тебе?

Федька потупился, склонил башку и промямлил:

— Прости, княже за своеволие...

Я меня прямо рука зачесалась, так хотелось садануть его по морде. Но сдержался, только кивнул, поворотил коня к Изяславу Шило и, чтобы уязвить московита, нарочито тепло поприветствовал воеводу.

— Друже, рад видеть тебя в здравии!!! Но, как успел? Знаю, Ивашка послал на тебя свою конную рать.

— Дык... — Шило пожал плечами. — Тако случилось, княже. Запутал литвинов, загнал в топи, вот и сподобился к тебе, почуял что подмогнуть надобно...

Я его притянул к себе и обнял, а потом, выбрав время, шепнул Пестрому.

— Будешь своевольничать, не посмотрю, что ближник брата моего. Понял? А так... так ладно сработал. Замолвлю слово пред Василием...

Федька расплылся в счастливой улыбке.

Дальше пришло время допроса пленных, подсчета трофеев и своих потерь.

Выходило, что мы потеряли всего лишь три с половиной десятка убитыми и три раза по столько ранеными. Даже учитывая, что половина раненых не выживет к утру, получалось что победа досталась неожиданно легкой ценой. Практически даром. Тевтонцы потеряли примерно столько же, но это общим счетом: и убитыми и раненными.

А вот литвинов только убитых насчитали около тысячи, да пленных около пяти сотен, то есть, фактически все войско Сигизмунда перестало существовать. Что до добычи — фураж, провизию и остальное пока считали, но уже было ясно, что трофеи нам достались просто гигантские.

А еще среди пленных и убитых оказалось неожиданно много поляков.

По приказу предо мной поставили одного из них, раздетого до одного исподнего длинного и голенастого парня, с заплывшей багровой опухолью правой стороной лица.

— Назовись...

— А ты есть кто? — задиристо прошипел поляк, яростно тараща на меня уцелевший глаз.

Ему тут же сунули древком копья по башке и снова вздернули на ноги.

— Ну?

Парень презрительно сплюнул.

— Войцех из Жупранов, пся крев...

Я жестом приказал его убрать, потому что меня просто распирало своей рукой прикончить гонористого ляха. Ну не люблю я пшеков, хотя прекрасно понимаю, что процент ублюдков и мудаков среди них вряд ли больше чем в остальных нациях.

— Мерзкие люди! — убежденно заявил комтур. — Они подобны зверью, питающемуся падалью. Погрязли в богопротивном тщеславии и грехах! Вот наши истинные враги! И войны не закончатся, пока есть на земле их страна! От них все беды!

— Вы правы... — Я согласно кивнул, отдал кое-какие распоряжения и потащился глянуть на пленных, согнанных в один гурт.

Постоял, посмотрел и тихо поинтересовался:

— Православные есть? Кто есть — выходите вперед.

Вопрос тут же громогласно озвучили, подкрепляя для пущего разумения тумаками.

Вышло немного, всего человек двадцать пять — тридцать из несколько сотен всего полона.