- Дак у меня ж ломик под сиденьем! Я их - ломиком!

Машина уже проехала греблю. Гадюки вновь вернулись на теплое шоссе. Чайка озирается, качает головой.

- По такому чуду природы - и ломиком! И мы могли назначить тебя министром гор и лесов, да еще и пожаловали титул Буркоброна! О, горе нам! Как, ты говорил, прозываешься?

- Цьоня, - беззаботно роняет Микола.

- Цьонею останешься вовек. Запиши, пан Валерьян.

- Кончай разговоры, - командует старшина, - сейчас приедем на заставу, и каждый должен доложить капитану по всей форме, вот что я тебе скажу! Чтобы мне там - никаких…

И хоть до заставы ехать пришлось еще довольно долго, но все умолкают. Молчит даже Чайка и думает, какой же он - тот капитан Шепот? А между тем потихоньку вынимает из своей туристской торбы маленький ящичек в красном кожаном футляре, щелкает тумблером, выдвигает тонкий усик антенны, и узкая долина вмиг наполняется джазовым ревом.

Старшина Буряченко молча глядит на умелые руки Чайки, выколдовывающи© из приемника чужую музыку. С этим парнем будет хлопот. Ох, будет!

- Это что такое? - строго тычет пальцем на приемник старшина.

- Последний крик науки и техники: японский транзистор. Марка: императорский «Хиташи» Не слышали, товарищ сержант?

- Ты что же это - в дозор на границу собираешься ходить со своим транзистором?

Чайка перебрасывает ремешок транзистора себе через голову, беспомощно разводит руками:

- Придется. Эпоха требует.

- Так вот - спрячьте, и чтобы я не видел!

- Есть, спрятать!

Чайка снимает с шеи ремешок, складывает антенну, мигом запихивает транзистор в торбу, но приемник верещит и оттуда, несмотря на то, что без антенны.

Молодые пограничники, не осмеливаясь захохотать при старшине, багровеют от сдерживаемого смеха, зато Микола дает волю веселью.

- Вот это да! - восклицает он. - Где ты раздобыл? - Честно купил, - говорит Чайка.

- Оно ж дорогое, чертяка! Где ты деньги взял?

- Выиграл по трехпроцентному займу. Старшина опять не выдерживает. Улыбается, машет рукой: что ты с таким сделаешь? Ни уговора, ни команды, ни приказа он не понимает. Отдать, сержанту Гогиашвили. Он - борец. Всех на лопатки кладет на соревнованиях. Пусть попробует положить этого весельчака.

7.

Если ты родился в начале этого обезумевшего столетия в маленькой европейской стране, по зеленой земле которой топталось множество солдатских сапог, где правительства менялись почти с такой же регулярностью, как времена года, а хозяева менялись еще чаще; если тебя бросало туда и - сюда, и ты уже вычеркнул из употребления такие слова, как покой, счастье, независимость; если ты умирал и оживал, и тебя убивали и не могли убить, и палачей твоих было так много, что ты не смог запомнить их лиц и голосов; да если еще после всего этого ты остался жить и вновь стал человеком, а страна твоя наконец твердо стала на собственные ноги не без помощи таких, как ты, то внезапно - и тут начинается самое любопытное - ты открываешь для себя удивительную истину, что должен отказаться от некоторых довольно распространенных среди человеческого рода привычек, комплексов и душевных движений.

Например, от острого ощущения при встрече с кем-то: «Я где-то видел этого человека!» Тысячи людей прошли перед твоими глазами - друзей и врагов. Радостно вновь встретить друга, сжимаются кулаки, если промелькнет вражеское лицо, которое наведывается в твои сны, хотя после войны уже прощло много лет. Но…,

Батюня Отруба знал, что не имеет права поддаваться искусу узнавания. Пусть это делают люди помоложе, не столь озабоченные, как он, не столь тертые-перетертые, как он. Ибо можно ошибиться, можно сгоряча наделать глупостей, можно… Но, собственно, зачем ему раздумывать над тем, что может быть от несдержанности собственных чувств, когда он научился так их усмирять, как опытный наездник взнузданного коня.