— Ваша матушка рассказала мне, что вы поставили перед собой благородную цель — восстановить былое процветание вашего поместья. — Сибиллин искоса робко взглянула на красавца графа и снова тихонько коснулась изящными пальцами его мускулистой смуглой руки, так резко контрастировавшей со снежно-белой скатертью. — Я восхищаюсь тем, как быстро вы умеете исправлять чужие ошибки.

Элис была так удивлена этими словами, что невольно взглянула на говорившую, а потом перевела взгляд с мачехи на благородную хозяйку дома — в ее глазах промелькнуло выражение неприязни, тотчас же скрытое под опущенными ресницами. Чем была вызвана эта неприязнь — стараниями Дэйра на благо Уайта или же тем, что Сибиллин неправильно трактовала слова, которые в устах леди Элинор не были похвалой ее сыну? Элис решила, что причина неприязни, скорее всего, кроется в недовольстве леди Элинор действиями Дэйра. Почти наверняка леди Элинор и Сибиллин прекрасно уживутся друг с другом. Стоит только вспомнить, как часто ее отец указывал на каждую из этих дам, как на образец женской утонченной добродетели.

Глубоко вздохнув, чтобы справиться и с вновь вернувшимся чувством стыда, и с поднимающимся в ней негодованием по отношению к собственническим поползновениям Сибиллин, Элис намеренно перевела взгляд на людей, сидящих за тремя рядами грубых столов внизу. Вдруг она подняла брови в несказанном удивлении — в дерзком взгляде высокой девушки-служанки, устремленном на Дэйра и Сибиллин, она увидела отражение своей собственной ревности. Как кролик, загипнотизированный взглядом змеи, Элис была не в состоянии отвести глаза до тех пор, пока женщина, тряхнув тяжелыми темными волосами, бесстыдно распущенными — чего не сделала бы ни одна порядочная женщина, — не отвернулась от господского стола. Какое право на внимание Дэйра могла иметь эта чувственная женщина? Элис скривила нежные губы в улыбке, напоминающей обычную насмешливую улыбку Дэйра. Какое право? Этот вопрос был излишним для той, которая в полной мере знала неотразимую силу его обаяния.

По окончании простой трапезы столы, стоявшие внизу, были убраны к стенам зала, чтобы освободить место для производства суда господина. Спокойные и уважаемые люди стали небольшими группами заполнять зал еще до того, как с высокого стола была снята белая скатерть. К тому времени, когда на столе остались только пергамент и чернильница, зал был полон. Сам граф вместо писца собирался записывать каждую жалобу.

Не зная, чем заняться, Элис замешкалась сзади. Она никогда не присутствовала на манориальном суде отца. Отец говорил ей, что благородным женщинам незачем присутствовать при этом. Какой интерес мог представлять суд для них, ведь они сами рассматривались как движимое имущество и были бесправны? Элис никогда не говорила ему, что ей известно — его слова не совсем правдивы. У женщины тоже были права. Пусть немного, но были.

Заинтригованная, теперь она наблюдала за тем, как сэр Ульгер, начальник стражи, выступил на свободное место перед помостом. Она с трудом припомнила, что в прошлый свой приезд видела этого дюжего рыцаря, лицо которого избороздили морщины, а над высоким лбом нависла густая седая шевелюра. Он призвал всех просителей положиться на справедливость графа, и Элис знала, что он будет справедлив. Ранним утром она уже видела, как Дэйр решал разнообразные дела: одни — связанные с долгом, который отказывались возвратить, другие — о спорных границах между полями и невыплаченных штрафах. Он вел себя в разбирательствах и справедливо, и в то же время неумолимо, что было для Элис еще одним поводом для восхищения.

После того как было объявлено рассмотрение текущих жалоб и спорных вопросов, сэр Ульгер снова выступил вперед, но он как будто бы колебался.