– Какое это имеет отношение к делу?

– Возможно, никакого, а может быть, имеет, и весьма существенное. – Кивнув на прощание, Линли вышел из комнаты. Хейверс последовала за ним.

Они заговорили, только когда вышли из здания школы и остановились на подъездной дорожке возле машины Линли. Мимо, быстро разрезая крылышками прохладный воздух, просвистело восемь скворцов. Они расположились на ветвях большей из двух берез, что стояли, точно часовые, по обе стороны дорожки, уводившей к спортивной площадке. Линли задумчиво следил взглядом за птицами.

– Что теперь? – поинтересовалась Барбара Хейверс.

Линли очнулся от задумчивости.

– Надо выяснить подлинное происхождение Мэттью. Мы должны узнать правду, прежде чем продолжим расследование.

– Итак, мы возвращаемся к версии расизма? – уточнила она и поглядела, прищурясь, на крышу часовни. – У вас есть предположения, почему Эдвард Хсу покончил с собой?

– Какое-то жестокое проявление расизма могло бы спровоцировать его, вы согласны? Юноша был здесь совершенно один, далеко от родных, в обстановке абсолютно ему чуждой.

– Эта формулировка как нельзя лучше подходит и к Мэттью Уотли.

– В том-то и дело, сержант.

– Вы же не думаете, будто Мэттью Уотли покончил с собой и ухитрился обставить дело так, словно его убили?

– Не знаю. Нужно получить из Слоу от инспектора Канерона заключение экспертизы. Даже предварительные результаты подскажут нам верное направление поисков.

– А что мы будем делать до тех пор? – полюбопытствовала Барбара.

– Сделаем, что в наших силах. Выясним, что Уотли могут поведать о своем сыне.

Гарри Морант, как всегда, последним вошел в помещение для сушки одежды. Он намеренно отставал от группы соучеников после завершения матча, чтобы не толпиться вместе с остальными в маленькой комнате. На нервы ему действовала не столько возня мальчишек, сколько всепроникающий запах пота и грязной одежды. Эта вонь усиливалась из-за жары– вдоль одной из стен небольшой комнаты тянулись трубы парового отопления. Гарри дожидался, пока остальные не выйдут из сушилки, набирал полную грудь воздуха, подбегал к трубе, второпях вешал на нее полотенце и одежду и вылетал наружу, ни разу не вдохнув тот аромат, который экономка – он сам как-то слышал – с нежностью называла «таким мальчишеским». Вот почему Гарри Морант всегда тянул время, мылся медленно, не спеша менял белье, потом нога за ногу плелся в юго-восточный угол здания, где, подальше от сторонних глаз, располагалась сушильня.

Вот и сейчас он брел в этом направлении, с руки его свисали, болтаясь, полотенце и хоккейная форма. Ноги не слушались, плечи болели. Гарри чувствовал, как в его груди с каждой минутой разрастается пустота. Что-то грызло его изнутри, выедая большую дыру. Гарри готов был поверить, что пытка будет продолжаться до тех пор, пока горе, страх и вина не проложат себе путь наружу, разорвут его плоть и он падет мертвым. Когда-то Гарри читал детектив, где американец, приговоренный за убийство к электрическому стулу, сказал судье: «Вы меня не убьете – я и так уже мертв». Вот так и он чувствовал себя теперь.

Сначала было по-другому, сначала он просто оцепенел от страха и был не способен ни на какие эмоции. Среди третьеклассников пронеслась весть, что перед смертью Мэттью Уотли пытали.

Гарри не отличался физической храбростью, и ужас перед подобной участью сразу же заткнул ему рот. Он никому ничего не скажет, это его единственная надежда уцелеть. Однако потом страх сменился скорбью, и Гарри стал думать о том, какую роль он сам сыграл в судьбе, постигшей его единственного друга, он стал вспоминать, как Мэттью решился помочь ему, спасти от кошмара, в который превратилась жизнь Гарри в Бредгар Чэмберс.