И представь себе, что бы случилось, если бы Дэвид Мейджер и в самом деле умер, в то время как его дочь была в руках FFF. Маловероятно, но все же не исключено. Люди, не слишком обремененные интеллектом, часто безнадежно романтичны. Синдром «смерть от разбитого сердца» всегда имел влияние на широкую публику. Конечно, люди действительно умирают оттого, что их сердце разбито. Но на это уходят месяцы и годы. Они умирают не на следующий день. Но это неважно. Если бы несчастный отец и в самом деле умер, отношение публики к Самуэльсону и FFF было бы крайне негативным. Они стали бы вызывать отвращение. И это отношение со временем только усилилось бы, усилилось бы и сопротивленце FFF. Люди на улицах стали бы говорить:

– Черт бы побрал этого безжалостного монстра. Никогда, ни за что ему не уступим. Пусть делает, что хочет, а там посмотрим. – А этого Самуэльсон и его компания меньше всего хотят.

Вернемся теперь к коммюнике. Обрати внимание, каким благородством и достоинством, с каким альтруизмом шеф FFF отказался дать объяснения. Я не знал, что у Дэвида Мейджера больное сердце. Но об этом могут знать очень многие. А если и не знали, то могу поспорить, что скоро об этом узнают все. Хельмут Падеревский, которого Самуэльсон называет своим голосок в Амстердаме, приложит все усилия к тому, чтобы его голос был услышав. Радио и газеты получат конфиденциальную информацию о том, что у Дэвида Мейджера болезнь сердца. Журналисты быстро выяснят, что это чистая правда. Им, конечно, намекнут, что заложница‑дочь умоляла спасти жизнь отца. Газеты обожают раздувать такие душераздирающие истории. Должным образом поданная история будет для Самуэльсона манной небесной. Она заметно улучшит его имидж. Он станет чуть ли не претендентом на канонизацию. Неважно, что он сделал или собирается сделать, симпатии общественности будут на его стороне, и существенно облегчат принятие решения в его пользу. Весь мир любит исправившихся негодяев, бандитов с золотыми сердцами. Простые люди станут поднимать тосты за здравие Робин Гуда из Амстердама.

– Вот в это я могу поверить, – сказал Джордж. – Среди многих моих достоинств, о которых ты еще не знаешь, есть одно, которое пригодилось сегодня – я немного болтаю на идише. Указания, которые Самуэльсон давал Падеревскому на идише, сначала показались мне бессмысленными. Теперь я понимаю, в чем тут дело.

– Не последнюю роль в этом деле сыграет и почтительное отношение голландцев к деньгам. Люди скажут, что для человека, который отказался от двадцати миллионов, ничего не жалко. Неважно, что у Самуэльсона нет этих двадцати миллионов и, скорее всего, никогда не будет. Тут главное – слезы сочувствия, которые прольют мягкосердечные граждане. Конечно, эти двадцать миллионов были включены в счет, предъявленный правительству; но ограбление правительства никогда никого не волновало. Ты все еще думаешь, Васко, что Самуэльсоном двигали чисто гуманные мотивы?

– После того, что ты только что изложил, я уже так не думаю. Он – то, чем ты его считаешь, очень ловкий негодяй. Ты очень убедительно все объяснил. Жаль, что тебя не слышали остальные четырнадцать миллионов голландцев. Думаю, что они по‑прежнему уверены в обратном.

– Не все. Дай время, они разберутся что к чему. Но подавляющее большинство не разберется. Этим‑то Самуэльсон и опасен. Даже мне потребовалось время, чтобы отделить зерна от плевел.