— Отпусти, пожалуйста, велосипед, Стёпа, — сказала Маша строго.

Степа помрачнел. Отстранился, опустив руки. Однако кулаки его сжались. Взгляд стал жестким и как бы стеклянным.

Я выбрался из машины и загрузил Машкин легенький Аист в кузов. Потом помог медсестричке сесть в кабину. Забрался сам.

Наш газон зарычал мотором. Медленно покатился вперёд, оставляя гараж за нашими спинами. В зеркале заднего вида я видел Стеньку, провожающего нас сердитым взглядом.

— Стой! Игорь! Тормози! — Закричала мне Маша.

Я нажал педаль, и машина застыла на месте.

— Ну чего ты кричишь, милушка? — Рассмеялся я.

— Не видишь что ли? Вон! — Указала она вперед.

— Да вижу-вижу, — я улыбнулся, покачал головой.

Через узенькую гравийную дорогу на заправку перебегала мама-индоутка. За ней неровным строем бежали желтенькие утятки. Строй замыкал гусенок. Большой рядом с утятами, покрытый светлым пухом, он неловко переваливался на своих плоских ножках.

— Чуть не задавил!

— До них метров пять еще. Распереживалась, — улыбнулся я.

— А как же не переживать? Они же маленькие!

Была Машка удивительной. Строгая в работе, по-детски наивная в беседе и очень чувствительная да всякой чужой боли. И неважно, человек-то или зверюшка какая.

Доброта и чуткость этой девушки, ее красивое лицо и фигура, покорили меня.

Жена моя, что ушла от меня в прошлой жизни, как только дочке стукнуло шестнадцать, тоже была красивой. Вот только красивой иначе. Холодной, немного северной красотой. И характер был у нее такой же холодный, нечуткий, жесткий. В нее пошла и наша дочь.

Не могла жена понять меня, почему я, такой профессионал, не пользуюсь всеми возможностями, что предоставили тогда юристу девяностые. Не стерпев того и ушла. И черт меня дернул с ней завязаться? Глупый был. Теперь же чуткость и человечность мне была нужна. И видел эту чуткость я в Маше.

Смотрел я в ее темные ореховые глазки, а сам думал, какова она на самом деле, та, другая? Ира? В красоте она Маше не уступала, а в характере как?

Потоптались мы на заправке, дождались своей очереди. Потом, заправившись, погнали газон вниз, по улице, к центру.

— Какие красивые цветы! А розы-то! — Удивленно сказала Маша, когда мы проезжали большой палисад, развернутый перед чьим-то двором.

— Нравятся? — Хмыкнул я.

— Очень!

— Хочешь?

— Так оно ж чужое! — С улыбкой удивилась Маша.

— Думаю, — я затормозил у палисада, — из-за трех цветочков хозяйва не обидятся.

Достав из бардачка нож-белку, я выпрыгнул из кабины. Обойдя машину, я переступил железную оградку, крашенную зеленым. Аккуратно, чтобы ничего не потоптать прошел к душистому розовому кусту.

— Ты чего тута забыл?! — Тут же крикнула мне старушка из-за забора.

Рисуясь перед хозяйкой, во дворе забилась, затявкала, маленькая цепная собачка. Старушка открыла железную калитку. Выглянула. На ее морщинистом загорелом лице застыло злое выражение.

— Да вот, — улыбнулся я, — цветы у вас больно красивые. Нельзя ли Милушке три розочки срезать, а бабушка?

Старушка удивленно заморгала маленькими слезящимися глазками.

— Это ж какая у тебя милушка? — Спросила она.

— Машка! — Я обернулся, — покажись, пожалуйста!

Маша помешкала. А может, просто не услышала сразу. Спустя пару мгновений высунула свое миленькое личико. Бабушка посмотрела на нее.