Об организованной преступности тогда, конечно, и слыхом не слыхивали, но преступники-одиночки встречались знаменитые. Взять того же Гомонова — попил он кровушки у Румянцева в восьмидесятом. Кажется, это был первый серийный убийца в его практике. Интеллигентного вида инженер-очкарик, отработав смену на заводе, в сумерках, выходил «на охоту» с дробовикоми почти год держал в напряжении весь город. Гомонову нравилось расстреливать веселые компании, за полночь возвращавшиеся из гостей; мог он и запросто выстрелить в светящиеся окна, а потому с наступлением темноты город словно вымирал. Вычислить его было необычайно трудно — никто и никогда не распознал бы в скромном молодом холостяке маньяка-убийцу.

Гомонова приговорили к высшей мере наказания, а Румянцев по прошествии стольких лет вспоминал о его феномене все чаще. И не только потому, что серийные убийцы перестали быть редкостью, а социолога и психологи предсказывали дальнейший рост подобных преступлений. Просто люди, живущие двойной жизнью (а именно это больше всего поразило его в Гомонове), Румянцеву теперь встречались на каждом шагу.

Из милиции Румянцев ушел без громкого стука дверью, хотя причины для этого имелись. Прикрылся благовидными ссылками на пошатнувшееся здоровье. Впрочем, никто его и не задерживал, не до того было. В управлении тогда вовсю раскручивался маховик скандала, прогремевшего на всю область и прозванного в прессе «Автомобильгейтом». Грязная история, которую начал нечистый на руку гаишник и к которой быстро и без особенных колебаний подключились все, вплоть до начальника ГАИ. Суть преступных махинаций состояла в том, что госавтоинспекция присоединилась к выгодному бизнесу — реализации краденых автомобилей. Дошло до того, что счастливым обладателем купленного за бесценок «Вольво» — как оказалось впоследствии, числящегося в розыске, — стал начальник городского управления внутренних дел подполковник Полянский. Под этот шумок и ушел Румянцев, разумеется, не имеющий никакого отношения к скандальной истории.

Скандал замяли, обошлись минимальными жертвами. Полянский переквалифицировался в частного нотариуса и, по слухам, не только не бедствовал, но даже открыл собственную контору, стоянка перед которой всегда заставлена иномарками солидных клиентов. Начальник ГАИ подался в заслуженные пенсионеры, благо как раз и возраст подоспел. Даже тот самый гаишник-застрельщик отделался легким испугом. Хуже всего пришлось раскрутившему эту историю ветерану милиции подполковнику Мелихову: он слег в больницу с очередным инфарктом и умер через два месяца. Хоронили его скромно, от милиции не было даже венка. Проводить ветерана в последний путь, кроме родни и соседей, пришел только Румянцев, к тому времени уже работавший в «Квике», Валерий Ремезов, всегда слывший в милиции белой вороной, и Огородников из прокуратуры. На кладбище они так и держались втроем, в основном помалкивали, потому что друг друга понимали без слов…

Тогда они были единомышленниками, теперь, как это ни банально звучало, оказались по разные стороны баррикад. А ведь он, Румянцев, этого не хотел, стремился к тому, чтобы быть сам по себе, этаким одиноким волком, и не заметил, как оказался в стае, да так быстро! Подковырнул пулю ножичком, она упала ему в ладонь — и готово дело!

Румянцев решил не торопиться на службу — за последние сутки и так достаточно сделал для Костецкого и его строптивой дочки, причем такого, о чем, не исключено, будет жалеть очень долго. Сейчас он чувствовал настоятельную потребность увидеть близкое, родное существо, по которому особенно остро скучал в те минуты, когда ему было плохо. И существом этим была пятнадцатилетняя девочка, его дочь, которая, впрочем, о том, что он ее отец, до сих пор не догадывалась, да и вряд ли узнает в будущем.