— А почему я должен забыть приятного и воспитанного молодого человека, в наши дни это такая редкость.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарил Ремезов, без стеснения устраиваясь в кресле.

Ремезов не считал себя таким уж знатоком искусства, но зато обладал отменной зрительной памятью, а потому сразу же узнал пейзажи и натюрморты на стенах. Из новенького была только пастель под стеклом и роспись на шелке — батик, кажется. Хотя он не стал бы утверждать это наверняка. Мебель, старинная, красного дерева, теперь смотрелась еще солиднее, может, потому, что уже не выглядела в глазах Ремезова просто стариковской причудой, теперь-то он понимал: в квартире у ювелира вообще не было ничего случайного.

— А вы все такой же эстет, Арнольд Наумович, — заметил он.

— В моем возрасте пристрастий уже не меняют, — скромно ответствовал Школьник.

— Достойный ответ.

Любопытно, что и во времена их вынужденного знакомства старик то и дело ссылался на свой преклонный возраст. На ум опять пришла Элеонора Гати, которая часто приговаривала так: «Я уже в таком возрасте, что могу себе позволить кое-какие чудачества». Ремезов усмехнулся.

Его усмешка не ускользнула от внимания старика:

— Чему это вы, Валерий Иванович?

— Да так, вспомнил мадам Гати…

— Немудрено, благодаря ей мы и познакомились. Вернее, благодаря ее драгоценностям. Что с ними сталось, интересно?

Ремезов хотел было пропустить мимо ушей вопрос старика, но не удержался и спросил:

— А что, вам их больше не приносили?

Ювелир отрицательно покачал головой:

— Увы и ах, с тех пор я больше ни разу не держал в руках достойных вещей. Кстати, не слышал, чтобы у Элеоноры Гати, царство ей небесное, были наследники, так что… Вот вам ирония судьбы: бриллианты эти, не исключено, стоили жизни достойнейшим людям России, вокруг них кипели страсти, их дарили возлюбленным, продавали, закладывали, теряли, снова находили, а что с ними сталось теперь? Чью лебединую шейку и очаровательные ушки они теперь украшают?

Ювелир помолчал, хитро улыбаясь, и продолжил неожиданно:

— Вы с ног тогда сбились, их разыскивая. И, если мой старческий ум мне не изменяет, с ними был связан важный отрезок вашей жизни, может, даже определяющий.

От необъяснимой проницательности старика Ремезову стало как-то не по себе, словно он ему исповедовался. Мысли его читал ювелир, что ли?

— Да вы философ! — заметил Ремезов. — Но есть в ваших рассуждениях одно слабое место.

Школьник немедленно вскинул брови: реакция у старого мухомора была молниеносной.

— А может, и неточность, — продолжал Ремезов. — Не верится, что вы с тех пор не держали в руках достойных вещей. У меня, например, другая информация.

Ювелир насторожился:

— Валерий Иваныч, надеюсь, вы не имеете в виду какой-нибудь криминал? Вы же знаете, подобные трюки не для меня. Я ими не занимался и по молодости, а уж на старости лет и вовсе…

«Ох и хитрый ты лис, Арнольд Наумович! — подумал Ремезов. — Занимался ты ими, обязательно занимался, просто ни разу не попался. Нюх у тебя всегда был отменный, и опасность ты чуял за сто километров. На драгоценности Гати не позарился по той причине, что понял: уж слишком они заметны».

— Речь не идет о криминале, — успокоил он ювелира, — во всяком случае, пока. Речь идет о колечке старинной работы, фамильном, с изумрудом и несколькими бриллиантами, которое было у вас в руках две недели назад.

— Ах, вы об этом, — «осенило» старика. — Ни за что не поверю, что колечко краденое.