— Мне уже ничем не поможешь. Теперь моя очередь идти в ад к епископу… Там меня укроют от мира. А ты? Куда хочешь податься ты?

— К моему королю, в шведскую армию!

— Но ты плохо снаряжен для такой дороги!

— Ну и что с того, брат? Я пробьюсь! Всем чертям назло пробьюсь! Я там, в аду, этому научился!

— Я дам тебе коня, шпагу, мундир, пистолеты, плащ, кошелек с полсотней золотых дукатов и обоих моих слуг. Все это теперь твое!

— Да это гораздо больше, чем нужно! Оставь себе хотя бы дукаты! Как же мне тебя благодарить? Но… Как поживает моя реликвия, Библия Густава-Адольфа?..

— Вот она, держи!

— Благодарю небо! Ты сохранил ее! Я могу отдать ее лично в руки королю! А ты, брат…

— Ну что, сделка заключена? Так выпьем же за это! Помнишь, как было в прошлый раз? — услышали они скрипучий голос мертвого мельника, который, незаметно войдя в комнату и вытащив из угла фляжку с водкой, беззвучно кривил рот в усмешке.

Всадник Карла Двенадцатого поднял свой стакан:

— Чокнемся, брат! — сказал он атаману. — Выпей! Твое здоровье, и пусть пылающий огонь не сокрушит твое мужество!

— Пусть твоя шпага вознесет твою честь высоко на полях славы!

И они попрощались, крепко обняв друг друга.

Подлинный Христиан фон Торнефельд даже не вспомнил о Марии-Агнете. Он вскочил в седло и поскакал на восток, торопясь успеть на шведскую войну. А Безымянный поплелся за повозкой бывшего мельника в имение епископа.

Они шли под шелест дождя через густой лес. Ветер безжалостно трепал кроны деревьев. Бывший мельник шагал все медленнее и медленнее — он поминутно спотыкался о корни и камни, и его лошадке приходилось почти волочить хозяина. Казалось, последние силы покидают его.

Возле неприметного, поросшего кустиками холмика он остановился, отпустил поводья и сел на землю. Лошадь тихонько потянула повозку и стала удаляться в сторону.

— Дальше ты сам найдешь дорогу, — сказал старик своему спутнику. — Мне что-то худо. Не беспокойся обо мне, я останусь здесь…

Ты идешь туда не в первый раз! — заметил Безымянный.

— В первый или в последний — какая разница! Я не могу больше… — простонал бывший мельник. Он сел на холмик и поставил фонарь рядом с собой. — Пройдешь сотню шагов, там будет опушка, ты сразу же увидишь огни плавильных печей…

— Кто здесь похоронен? — спросил Безымянный. — И почему я не вижу креста?

— Он зарыт в неосвященной земле… — проскрипел бывший мельник. — В одну скверную ночь он надел себе петлю на шею. Я могу рассказать, как это было. Когда петля затянулась, он услышал голос ветра: «Это грех! Это великий грех!» Но было уже поздно. Сова била крыльями в окно и кричала: «Фу-бу! Фу-бу! Адский огонь!» Но было поздно…

Мельник опустил голову на грудь. Голос его звучал, словно поскрипывавшая на ветру сухая ветка.

— Люди нашли его и послали за лекарем и старостой. Но староста сказал, что срезать веревку самоубийцы годится только палачу, а людям из общины это не пристало. Так он висел и висел, а когда староста все-таки пришел снять его, веревка уже была перерезана и трупа не было: дьявол снял его и унес в лес, и никто в деревне не знает, куда…

Ветер раскачивал деревья, с неба непрестанно сыпалась дождевая пыль. Мельник все ниже склонялся над землей и все невнятнее бормотал:

— Здесь он лежит и ждет, когда Бог смилуется над ним… А ты иди своей дорогой… Два раза прочтешь на ходу «Отче наш» и тут же увидишь епископских слуг.