Безымянный пошел указанным путем. Фонарь позади него погас, и, оглянувшись назад, он уже не увидел ни мертвого (теперь, должно быть, и в самом деле мертвого!) мельника, ни даже просвета между деревьями в том месте, где была могила.

У опушки леса его окружили слуги епископа.

Среди преступников и бродяг, скрывавшихся от имперского суда в имении епископа, встречались люди отчаянной отваги. С первых же дней каторги они умудрялись по ночам отлучаться из своих казарм и даже промышлять по соседним деревням. Безымянный свел с ними знакомство и стал делать то же самое. Ловко прикрывая друг друга, искусно укладывая свернутую одежду на постели ушедших, они поочередно исчезали на всю ночь, и вскоре Безымянный уже смог добираться до имения Торнефельдов, чтобы навещать Марию-Христину. Никому другому он не смел попадаться на глаза.

Он легко справлялся со своей тачкой, и уже через пару недель с него сняли цепи.

А несколько дней спустя он первый раз ускользнул из епископских владений.

Такие отлучки были по силам лишь человеку, нисколько не дорожившему своей жизнью. Работа на заводе шла днем и ночью, и уйти незамеченным было почти невозможно. И все же горстка смельчаков научилась это делать. Безымянный мастерски проскальзывал по узкой лазейке среди скал возле старой каменоломни. Взбираясь по голым камням, он укрывался за стволом росшей на скале одинокой сосны. Поднявшись под ее прикрытием на самый верх, он отдыхал несколько минут, а затем стремглав припускал по лесной тропе, прячась в кустах при виде редких проезжих. Однажды в полночь он таким образом добрался до своего дома.

Мария-Христина задавала массу вопросов, но еще больше хотела рассказать ему.

— Ты пришел издалека? Ты очень устал? А где твой конь? Где твои слуги? Я тоже умею ездить верхом! Если бы ты пришел вчера, то увидел бы, как лихо я езжу! В деревне был храмовый праздник, все были такие веселые, я хотела танцевать, да мама не позволила, сказала: «Твой папа на войне, а ты будешь веселиться? Ты знаешь, что такое война?» А я сказала, что знаю, на войне развеваются знамена и барабаны бьют: «Там-тарарам! Там-тарарам!»

Ему нельзя было долго задерживаться — обратный путь был ничуть не легче прежнего. Когда они прощались, Мария-Христина принималась горько плакать. А утром горн сигналил к началу дневной смены, и он снова брался за свою тачку.

Через трое суток он вновь постучал в окошко девочки.

Мария-Христина с тихим вскриком радости кинулась ему на шею. Она уже боялась, что он больше не придет.

Между тем с театра военных действий стали приходить вести об успехах и возвышении подлинного Торнефельда.

Сначала курьеры, менявшие в имении лошадей, ничего не могли сообщить о нем и только пожимали плечами, когда Мария-Агнета справлялась о Христиане Торнефельде. Но через пару месяцев один курьер уверенно ответил:

— Ах, Торнефельд! Он ездит во главе патруля!

А потом пошло:

— Если вы говорите о фенрихе Торнефельде из Вестготского полка, то на переправе при Ересне он так храбро и умело действовал в виду врага, что после боя полковник лично благодарил его и пожимал ему руку перед всеми офицерами!

— Ему оказана большая честь за то, что он поднес Его Величеству Библию короля Густава-Адольфа!

— Как же не знать Торнефельда! При Батурине он с горстью гусар отбил у противника четыре пушки и взял повозки с припасами!

— Король произвел его из фенрихов прямо в капитаны!

Мария-Агнета выслушивала все эти новости с гордостью и одновременно с растущей тревогой за мужа. Она, правда, надеялась, что после стольких побед и подвигов шведского оружия вскоре должен наступить мир.