И дело даже не в крепости моего Силового щита, а в общей диспозиции. Если мы с Мироном дрогнем — чертовы конструкты прорвут центр.

— Мы не можем его бросить! — набычился Мирон и, отмахнувшись от накатывающих конструктов, шагнул вперёд.

— Назад, дурак! — буквально прорычал я, уже безо всякой системы отмахиваясь валом и надеясь на прикрытие наших магов. — Он в УГе! В стальной броне! Ему ничего не грозит — смотри, они прут дальше! Мирон! Да чтоб тебя! Держи свой фланг, Мирон!

Но кузнец уже пёр вперёд — «спасать» Безухова.

— Тупица! — я скрипнул зубами и, перехватив вал поудобней, остался стоять на месте. — Оут!!!

— Стоять! — в шлеме рявкнуло так, что заложило уши, а сам капитан, неохотно оторвавшись от шинкования увязших в зыбучем песке танков, бросился к нам. — Ты что творишь, боец?!

— Но там… — тут же осадил не послушавший меня здоровяк.

— Заткнись! — проревел капитан. — А ну вернулся в строй, дубина!

Промчавшись мимо нас — конструкты, мимо которых он пробегал, смело с его пути, он подскочил к севшему УГу Безухова и… швырнул его в сторону ворот!

— Отходите к воротам, Миш! — скомандовал Оут. — Занимайте ворота!

— Есть! — отозвался я, прикрывая пристыженного отступающего здоровяка. — Мирон, не спи! И не добивай их!

В шахматах есть такое понятие, как цугцванг — ситуация, при которое любой твой ход ведет к поражению.

Не знаю откуда на нашей «шахматной доске» появился целый вал лишних фигур, но единственное, что мы могли делать — отступать и надеяться, что Дубровский найдет Накопитель.

В какой-то момент бой стал до чертиков напоминать видения Бруно.

Критическая ситуация, накатывающая Волна и Песчаная буря.

Погибающие рядом товарищи и состояние полного отупения, когда ты даже не воспринимаешь смысла доносящихся до тебя фраз.

Имеет смысл лишь одно — ударить на несколько секунд раньше врага. Увернуться от атаки, потратив минимум сил. Выжить сейчас, чтобы спасти друзей, стоящих за твоей спиной.

В таком состоянии помутнения рассудка тело действует на автомате, полностью отдавшись инстинктам и родовой памяти, а мозг начинает чудить.

Я видел то призрачную фигуру отца, вставшего слева от меня. Мгновение и он бросает через бедро каркас древнего УГа, который только что шел на меня с занесенным мечом…

То дядю в шортах и горящих призрачным огнём боксерских перчатках.

Он, встав справа, целеустремлённо и бесстрастно наносящего сокрушительные удары в уязвимые точки конструктов…

То своих дедов…

Юрий Данилович лихорадочно работал ключом и отверткой, прямо на поле боя мастеря что-то связанное с электричеством.

А Серафим Фёдорович, припав на колено, прикрывал его короткими, но злыми очередями из калаша…

То нашего физрука, тенью мелькавшего под стеной и элегантными ударами палаша нейтрализуя конструкты, прорвавшиеся к нашим…

То нашего классного, создающего со стены десятки иллюзий, которые, к моему удивлению, наносили конструктам вполне себе реальный урон.

То Алексию, которая молнией врывалась в дома, на которые ей указывал Дубровский.

То Романа, замеревшего перед массивным сейфом.

Руки, объятые пламенем…

Треск искр…

Шипение плавящегося металла…

Гулкий стук падающих капель расплавленного железа…

Тускло-жёлтый Накопитель в стальных ладонях семёрки…

Сосредоточенное лицо Дубровского.

Видения были настолько реальные, что я даже услышал встревоженный голос Алексии:

— Рома! Что ты хочешь с ним делать?

— Передай отцу… что по-другому было нельзя.