—   Ну ладно, — не выдержал наконец, — с вами, товарищ академик, все понятно.

Академик! Вот оно! Так его звали в школе, дразнили, другими словами, если это слово подходило под обидную дразнилку.

Но кто ж его так звал? Да еще с очень похожей интонацией!

Вспомнил: Игорь Брагин! Но нет, не может быть, чтобы перед ним здесь, в тюремной камере, сидел Игорь, известный врач, хирург, эстет, умница... Но кто же тогда?

Парень, вероятно, понял, что Никольский очень близок к разгадке, но никогда не хватит у него сил перейти через одну невидимую границу — границу своего возраста.

—   Да Валька я. Или, если хочешь, Валентин Михайлович Брагин. Меньшой твоего школьного дружка братец. И чтоб окончательно поставить точку, добавлю: вор в законе и вечный позор бывшей родной семьи.

—   Валька... А что с тобой случилось? Почему?

—   Ну вот видишь, и ты туда же... А сам здесь чего делаешь? На курорт приехал, да? «Петухом» давно не был? — В Валькиных словах зазвучала неподдельная злость.

Валя, — ринулся смягчать ситуацию Никольский, — ты же меня неправильно понял. Я тебе все расскажу, и ты... не будешь иметь ко мне претензий, честное слово! Я же никого вообще не хотел обижать... А тем более — тебя. Ну прости, если обидел, — Никольский как-то обреченно пожал плечами, и Валентин Брагин, он же Барон, понял, что неожиданный знакомый говорил вполне искренне.

—   Да я не обижаюсь, — буркнул Брагин. — Ну ладно, давай начинай все по порядку. Тут, Женя, необходимо знать и уважать законы камеры, иначе часу не проживешь. Ну вот, к примеру, если хочешь на парашу, беги сейчас, пока свободно. Но как только жратву принесут, хоть в собственные штаны клади, к параше ни на шаг. Этикет тут такой, понимаешь? — И он так ловко показал это плавным движением рук, что Никольский, впервые, может быть, за все дни, проведенные в тюрьме, весело рассмеялся.

—   Ну а еще чего нельзя делать? Расскажи. Я ж в одиночке сидел больше двух недель, в Лефортове. Кто научит-то?

—   И-их, мать! — покачал головой Брагин. — Это за что ж тебе честь-то такая высокая выпала? Да это ж действительно — курорт. Книжки, поди, читать давали, да? Простыни чистые?

Никольский вздохнул и покачал головой.

—   И простыни были, и баня, и книжку одну дали, когда я им хай устроил. Но еще и жуткое, Валя, одиночество было, от которого ум за разум заходит. Не дай тебе Бог испытать... Тут хоть люди, обрадовался, когда вошел, а вон что вышло...

—   Люди, — согласился Брагин. —Убийцы, грабители, воры, хулиганы, и даже я — рэкетир. Ну не в том, обиходном смысле, сам понимаешь, который с бабки трешку выколачивает. Но тем не менее. Так что резвая здесь компания, а все — люди, вот тут ты прав, Женя... Ну рассказывай, какая статья.

Ты знаешь, — усмехнулся Никольский, — когда ты меня еще на рассвете спросил, я подумал мельком, что вот наконец появится возможность бедой поделиться, но спать так хотелось, что уснул, едва голову положил на подушку. Надо ж, как повезло! И ты — Валька! Ни в жизнь бы не узнал, честное слово. Как она нас всех меняет... А насчет статьи... Я ведь и сам путем не знаю. Следователь — какая-то сволочь, то одно говорит, то другое.

И стал Никольский со всеми подробностями, ничего не утаивая, рассказывать Брагину — человеку в тюремных делах опытному, поскольку вот эта отсидка уже третьей у него была, — все свои мытарства. Начиная с того времени, как из туполевской конторы ушел, в бизнес кинулся, дом построил. Про то рассказал, какие подножки ему компаньоны ставили, как он их обходил, делая ответные ходы, как, наконец, «Нару» организовал и в результате загремел на нары — в прямом смысле.