Саттон сомкнул ладони.

– Эдди уже говорил мне, что вы оба немало удивились, когда этот человек согласился пройти тест. Из этого я делаю вывод, что ему, вероятно, уже доводилось бывать в подобных ситуациях.

– Пол хочет сказать, Скаут, что наш приятель – хладнокровный мерзавец. Я не приукрашиваю, Поли?

Бостонец задумчиво кивнул:

– Не исключено. Но, Боже мой, если ты прав, то удивительно, что у него вообще есть руки и ноги.

– То есть? – озадаченно проговорила Эйдриен.

Бонилла хохотнул.

– Пол хотел сказать…

– …что этот тип коварен, как змея, – закончил за него специалист по детектору.

По лобовому стеклу неутомимо ходили щетки стеклоочистителя – все впустую: дождь низвергался на землю микровзрывами, легкие брызги влаги сменялись пеленой льющей воды, замедлявшей ход машины до скорости черепахи.

– Да, погодка выдалась еще та, – завел разговор водитель.

Дюран кивнул и, заметив крошечный флажок на приборной доске, машинально ответил:

Водитель обогнал идущую впереди машину и взглянул на пассажира в зеркало заднего вида:

Вопрос вывел Джеффри из задумчивости:

– Что?

– Я спросил – pale Creole? Нет?

Дюран покачал головой, не до конца поняв, что от него хотят.

– Нет, – проговорил он. – Не думаю.

Водитель усмехнулся и пожал плечами:

– Ясно, просто знаете несколько слов. Lavalas – сильный дождь.

Джеффри кивнул – он и сам не понял, откуда выхватил это слово, просто слетело с языка. Наверное, по телевизору услышал, а вот… zanmi означало «друг». Каким-то образом он знал и это. «Господи», – подумал Дюран и посмотрел в окно на размытое сияние красных габаритных фонарей.

– Нет, ты только посмотри! – воскликнул водитель, обращаясь к самому себе. – Стоячая вода!

Прямо перед ними по дверцы в воде застрял «лексус». Огромная лужа перекрыла почти две полосы движения, и машинам приходилось рядком протискиваться по обочине.

– Я музыку поставлю, не против?

Дюран согласно кивнул:

– Да, прекрасно.

Водитель сунул кассету в магнитолу.

– Жаль, что конпы с собой не прихватил, ты бы послушал. Мало кто из пассажиров ее любит – наверное, трубы не нравятся, – вот и вожу с собой Марли…

Зазвучала музыка, и меланхоличный мужской голос запел: «No, woman, no cry…»

Такси двинулось на дюйм – и остановилось, двинулось – и остановилось, точно повинуясь ритму рэгги. Дюран откинулся в кресле и закрыл глаза, думая: «Конпа, как знакомо. Но чья конпа? „Эклипсов“? „Свит Микки“? „Табу“?» Откуда ему известны эти названия? Да и сама музыка? По телевизору видел? Вряд ли. Уж очень похоже на дежа-вю или реинкарнацию – но это так, возвращаясь к недавним мыслям.

Мурашки побежали по спине: в его мозгу давно происходило что-то совершенно не зависевшее от желаний Дюрана. Казалось, его личность, его самовосприятие осыпаются – точно старая краска со стены ветхого дома.

В какие-то моменты он чувствовал, будто помнит – по-настоящему помнит – другую жизнь. Слова таксиста «Pale creole, zanmi?» и его круглое чернокожее лицо так сильно напоминали Гаити. Дюран вспоминал запах тех мест: смесь жасмина, рома и сточных канав. Он, вне всякого сомнения, бывал там и успел хорошо изучить страну. Но когда? И зачем? Достоверно Джефф знал одно: его воспоминания трехмерны, насыщены в отличие от многих других образов, что сидели в его голове. Гаити был реальностью и нисколько не походил на попурри из телешоу и газетных статей.