Дмитрич раздулся от возмущения. Миронов, оценив жаргон, сочувственно покивал, зная, что Милованову надо выговориться:

— И чего ты?

— А чего я? Сказал, что для него я не Жорик, а Георгий Дмитриевич, во-первых. Во-вторых, давить на меня не надо, у меня свой начальник и свои сроки, которые я, между прочим, соблюдаю, несмотря на ревматизм и застарелый бронхит, который отпахал на ногах, и не лег в ведомственную больничку, как всякие там. Ты в курсе, что Протасов очень любит по больничкам шкериться, особенно когда дело бесперспективное?

— Да откуда? — отмахнулся Кирилл. — С ним только Олжасик мой работал, я как-то не пересекался.

— Ну, вот знай теперь. Протасову это шибко не понравилось. Осерчал он, голос возвысил, на что я ему посоветовал закрыть с той стороны дверь, а заодно и рот в той последовательности, коя ему больше нравится, мне не принципиально. Он слюнями подавился, и побег жаловаться. Только мне на егохние жалобы — тьфу, и растереть. Служебным грозился, сопляк… Я в ответ на его рапорт свой накатал, а ему, заусенцу, посоветовал засохнуть на нарах, так что еще посмотрим, кому больше достанется. Вот тоже лягу в больницу, и посмотрю, как вы тут все в дерьме утонете.

Милованов ловко свернул на привычную дорогу шантажа, выжидая, когда его начнут умолять, упрашивать и пресмыкаться, и Кирилл, выучивший все эти ритуальные ужимки и прыжки, как свои пять пальцев, привычно подхватил партию солиста криминальной оперы:

— Дмитрич, ну, я-то не Протасов. Ты же мне скажешь по делу чего-нибудь полезное, а? Хочешь, я сяду вот тут, напротив, и буду смотреть на тебя с восхищением? Или, хочешь, ты, как в том мультике будешь моим Герцогством, а я твоим верным Подлизой?

Милованов прищурился и усмехнулся в усы.

— Кирилл Андреевич, тебе говорили, что ты — подхалим?

— У-у, сколько раз… — отмахнулся Миронов. — Ну, так что, Дмитрич? Есть какая информация полезная?

— Тебе с заключением поди? Так оно не готово.

— Да господь с тобой, мне и на глазок можно. Заключение для Протасова оставь. Мне б самому разобраться в какую сторону бежать, кого ловить за шкирку.

Милованов покивал, с сомнением поглядел на часы, крякнул и махнул рукой, соглашаясь:

— Ну, если без заключения, тогда можно. Сейчас я свои почеркушки достану и все тебе подробно расскажу по обоим трупикам… Погоди… Можешь пока чайник поставить. Мне моя благоверная пирог с собой сунула, вроде яблочный. Так что мы с тобой под чаек все и обговорим… Очки куда-то запропастились…

— На лбу у тебя очки, — подсказал Кирилл и ушел ставить чайник.

Когда он вернулся из туалета, неся налитый до половины чайник, Дмитрич уже сгреб со стола документы и сдвинул их в сторону, освободив место для чашек, сахарницы, початой баночки с кофе и куском пирога, одуряющее пахнущего ванилью и яблоками. Порезав пирог на равные части, Милованов дождался, когда закипит вода и принялся хозяйничать, угощая гостя. Первые пару минут они пили чай молча, старательно дуя в щербатые чашки. Пирог оказался вкусным, с приятной кислинкой. Кирилл проглотил свою долю, почти не жуя, как голодный пес. Милованов, заметил это, подвинул ему еще кусок.

— Кушай, кушай. Мне все равно много вредно, вон какое пузо насинтепонил… Ладно…. Итак, по первому покойному. Как я тебе и сказал, убил его мужчина, в бабу-убийцу верю неохотно, потому как силищей она должна была обладать неимоверной, этакая шпалоукладчица. Выводы, конечно, вам делать, но!

Милованов веско поднял кверху палец, а Кирилл замер, ожидая открытий.

— Удар был нанесен сверху вниз, вот примерно под таким углом. Встань-ка.

Кирилл послушно встал.